Даведнiкi пiсьменнiка, гiсторыка, энцыклапедыста Леанiда Маракова «Рэпрэсаваныя грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi»

Пра пiсьменнiка Бiблiяграфiя Даведнiкi Валеры Маракоў Прэса Навіны Гасцявая кнiга Сувязь

Галоўная » Проза  » Непримиримые Рассказы о репрессированных и их потомках. Репрессированных, но не сломленных...

Санька: 1. Валюша

«Какой у меня сынуля молодец», — вздохнула Валюша, глядя на заснувшего Саньку. В этом ледяном погребе, пропитанном ненавистным ей запахом проросшей картошки, они продержались всю осень. Особенно тяжело дался последний месяц. Ноябрь никогда не бывал в их краях теплым, но такого, чтобы изо дня в день холод, ветер и ни снежинки смягчающего снега, она не помнила. И чем прогневила Бога? За что несчастья одно за другим сыплются на нее? Этот прогнивший погреб сведет ее в могилу. Да что ее! Себя не жалко. Вот Санька! Ему-то за что достались такие муки? Сынуля, конечно же, молодец, молчит, не жалуется. Только когда его худое тельце охватывает дрожь, обнимает ее и шепчет: «Мамка, мамка, а скоро лето?»

У Валюши снова покатились слезы, что-то неуловимое сдавило грудь. Она чуть было не зарыдала от бессилия и боли, но взяла себя в руки, быстренько закрыла ладонью рот: Санька только-только уснул и мог проснуться от малейшего звука. Спал он беспокойно. Как ни старалась Валюша прижать его к себе, согреть своим телом, это не очень помогало: к утру и сама покрывалась пупырышками от пронизывающего холода, а носа и щек почти не чувствовала.

Задолго до рассвета Валюша осторожно, на ощупь, поднималась по стертым, скользким от плесени ступенькам наверх и попадала на крохотную кухоньку. Не включая свет, чтобы не разбудить вечно недовольную хозяйку, разжигала керосинку и тихонько ставила на нее кружку с водой: готовила себе и сыну чай. Слава Богу, выходные пережили, теперь Санька снова целых пять дней будет в тепле в детском саду.

В сад они приезжали очень рано — за час, а то и раньше, прежде чем первые родители приводили своих детей: хотелось скорее окунуться в тепло. Благо, Валюша знала, что старику сторожу, чудом оставшемуся в живых в голодные послевоенные в Северо-Уральском концлагере, не спалось и он слышал их издалека. Валюша и в дверь не поспеет постучать, а она, словно волшебная, открывалась сама, и улыбающийся Викентий Львович приветствовал их оживляющим:

— Ну что, ранние пташечки, замерзли, пока добирались? Быстренько проскакивайте! Быстренько!

И они проскакивали. И сразу же направлялись в просторную комнату заведующей, устраивались там на небольшом диванчике, придвинутом почти вплотную к батарее.

Тепло-то как!

Не мешкая, Викентий Львович угощал их домашними пирожками с вареньем или капустой, испеченными его хозяюшкой — так он называл свою половину, бывшую узницу того же Северо-Уральского (к восьми годам концлагерей приговорили шестнадцатилетнюю дочку врага народа — священника Минского Петро-Павловского собора). Из старенького термоса наливал в широкие чайные чашки кофе. Рядом ставил кружку с молоком.

Быть может, именно минуты, проведенные вместе с Викентием Львовичем, и помогали Валюше продержаться выходные, вернее — субботу и воскресенье, потому что выходными эти черные, холодные, с впившимся в легкие запахом гнилой картошки дни ей назвать тяжело. Можно было бы, конечно, пойти в кинотеатр или в цирк. Но для этого нужны деньги, а их вечно не хватало. Ни разу Валюша не смогла продержаться от зарплаты до аванса, не одолжив. Не получалось у нее тотальной экономии. Возьмет да и купит сыну апельсин, шоколадку или его любимый бело-розовый зефир в брикетиках. Спохватится, а трех, а то и четырех рублей — ее зарплаты за день — нет! Так и не научилась Валюша городской жизни, раскладыванию семейного бюджета по полочкам. Да и какие там бюджет и семья! Она и Санька. Был у них, как у людей, отец и муж, но беда увела.

Это случилось пять лет назад. Чужие — именно чужими Валюша потом их все время и называла — заявились к ним в одну из февральских ночей. Заявились, словно ждали того момента, когда Владимир привезет ее с Санькой из роддома. Пришли и забрали мужа. Они не успели даже Саньку уложить спать.

Чужие ничего не объясняли, не требовали, даже не повышали голоса. Молча обыскали их две еще не обжитые — с кроватью, небольшим буфетом, обеденным столом и несколькими табуретками — недавно пристроенные к дому родителей комнаты и, обращаясь к Владимиру, сказали только одно слово:

— Собирайтесь.

Сказали и вышли. Культурными себя выставляли — дали собраться. Молчал, словно заговоренный, и Владимир. «Какая-то общая тайна объединяла его и чужих», — подумала тогда Валюша. Позже родители мужа просветили: «Сын не хотел, чтобы ты знала, что арестован он как политический, а значит, как предатель родины».

«Неужели тридцатые годы вернулись?» — ужаснулась Валюша. Бабушка рассказывала, как тогда, так же ночью, энкавэдисты арестовали деда. И больше они его не ви­дели.

Валюша мужа увидела… Вскоре. В последний раз…

Уже который день простаивала она у ворот тюрьмы до темноты. Простаивала напрасно — свидания ей так и не давали. Не чувствуя подкашивавшихся ног и едва не сходя  с ума — как там Санька? — снова ни с чем возвращалась домой.

Еще издали увидела какого-то мужчину, лежавшего у их калитки. Вдруг он приподнял голову и стал водить, словно слепой, по калитке руками, не иначе пытался открыть ее. Валюша не испугалась: человек был, вероятно, болен, а не пьян. Подбежала, наклонилась помочь ему и — пошатнулась, едва не потеряв сознание: это был Владимир.

Он не успел объяснить, что с ним случилось: впал в забытье. В забытье его и в больницу за­брали. Позже перевезли в другую. Через год — в третью, в другой город. Там след его и потерялся. Сказали, что больной пошел на поправку и его выписали: в семье, мол, быстрее вы­здоровеет. Но выздоравливать Владимир не пришел… Валюша не успокаивалась, ездила, писала, искала мужа, добивалась справедливости: кто избил его до беспамятства, за что, почему выписали, не предупредив? Пробилась в приемную высокого начальника из органов, но тот с усмеш­кой отмахнулся: «Да вы в своем уме?! На что намекаете! С чего началось? С ареста? Э-е… Здесь, знаете ли, не гестапо, уважаемая. Вашего мужа и пальцем никто не трогал. Провели лишь профилактическую беседу. А что же вы думали? Знаете, кем был его отец?» Валюша знала — но не опускала рук, искала, надеялась...

Как-то, на третий год после исчезновения Владимира, ее вызвали в партком комбината. Она пошла на комбинат, когда Саньке только-только два годика исполнилось. А что было делать? Вслед за исчезновением мужа умерла свекровь, и дальняя родня, воспользовавшись отсутствием прямого наследника, дом продала. Валюша с сыном оказались на улице. Тогда-то она и пошла в ученицы на комбинат. И еще рада была, ведь Саньку взяли в комбинатовский детский садик. Через месяц-другой стала самостоятельно за станок, старалась, сил не жалела. Вскоре заметили ее, в бригадиры выбрали, поставили старшей над такими же недавними ученицами, как сама, обещали выделить комнату в общежитии, направить на учебу в техникум. Потому и не волновалась, идя в партком. И только уже у самих дверей ёкнуло у нее сердце: не к добру это!

В большом светлом кабинете строго предупредили: не гоже отвлекать, безосновательно, беспричинно дергать ответственных советских и партийных товарищей. И неожиданно добавили: «Вы что, по деревне соскучились?» Не намек это, поняла Валюша, — угроза. Испугалась. В деревню, где не было даже света? Никогда! В их Заболотье не то что света или газа — дороги нет. Правда, и власть советская туда не до­шла в полном объеме. Продержались как-то хутора. Притаились в 30-е, а в 40-е было не до них, в 50—60-е — вроде тоже. Так и простояли — без дороги, без света. Всю жизнь без света. Кругом болото, болото, болото. Возвращаться туда Валюша не хотела. В городе, даже в этом холодном и сыром погребе, была хоть надежда. Маленькая, как окошко в их комнатенке, но была.

Викентий Львович помог снять Валюше пальтишко. Раньше она старалась делать это сама: стеснялась выставлять на свет стершуюся местами подкладку. Но потом перестала. Викентий Львович корректно никогда и ни о чем не спрашивал, рассказывал-веселил их больше сам. Валюша удивлялась, как после стольких лет за­ключения можно было остаться человеком улыбчивым, добродушным, во многом даже наивным, верующим в лучшее завтра. Рядом с ним и она, Валюша, чувствовала себя увереннее, благодаря ему не сдалась, не сломалась.

— Мой маленький человечек, — с юморным, как всегда, подвохом подступился к Саньке Викентий Львович. — А знаешь ли, чем отличается добрый представитель рода человеческого от злого?

— Знаю! — с ходу ответил Санька. — Добрый — это вы, дядя Викентий. Добрый — тот, кто дает тепло. Мама тоже добрая. Злая — наша хозяйка. Не разрешает утром свет включать. Вот мама и посбивала в темноте ноги о ступеньки…

— Пейте кофеек, остынет ведь! — попытался Викентий Львович отвлечь Саньку от нерадостных мыслей. — И печенье берите.

*

Теплые детсадовские дни пролетели для Саньки в одно мгновение.

Глубоким субботним вечером он лежал в подвальчике на телогрейке, служившей ему матрасом, и смотрел на маленькую, но очень яркую звездочку. Смотрел и удивлялся: от нее исходило тепло. Через их вросшее в землю, обработанное временем, словно наждачной бумагой, окошко не может пройти не только холодный свет далекой звезды, но и яркий луч громадного солнца. От чего же тепло? Санька улыбался. Во сне. Он любил, когда приходили сны. Только там и был счастлив. А еще — когда его целовала мама и когда их встречал на пороге детского сада седой до последнего волоска дядя Викентий.

Этой ночью пошел снег, и сразу куда-то подевался ветер, а с ним и холод. Потеплело. Они проспали с мамой до рассвета. В первый раз они смеялись утром. Снег! Санька был счастлив. С рассветом пришла не дрожь, не всеохватывающий, словно за ночь отдохнувший, а теперь с новой силой вцепившийся в тебя холод, а тепло снежного утра, непривычное и радостное.

«Вот бы так всегда!» — улыбнулся Санька, прикоснувшись к маминым рукам.

«Только не раскрывайся, маленький», — впервые без грусти улыбнулась мама и спрятала руки сына под одеялко.

Спустя десятилетия сотрется в Санькиной памяти и тот подвальчик, и его злая хозяйка, и еще многое неприятное, от чего избавляется человеческая память, защищая неокрепший, юный организм от злого, ненужного, несущего отрицательный разрушающий заряд. Не забудет Санька только мамины глаза. Будет помнить их и после того, когда они навсегда закроются.

«Только не раскрывайся, маленький», — предупреждали они в трудные минуты.

 



Галоўная вуліца Мінска. 1880-1940 / Кніга 2



Галоўная вуліца Мінска. 1880-1940 / Кніга 1



Валеры Маракоў. Лёс. Хроніка. Кантэкст



Вынiшчэнне



Рэпрэсаваныя лiтаратары, навукоўцы, работнiкi асветы, грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi. 1794-1991.



Рэпрэсаваныя лiтаратары, навукоўцы, работнiкi асветы, грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi. Рэпрэсаваныя Настаўнікі



Толькі адна ноч



Рэпрэсаваныя праваслаўныя свяшчэнна- i царкоўнаслужыцелi Беларусi. 1917-1967.



Рэпрэсаваныя праваслаўныя свяшчэнна- i царкоўнаслужыцелi Беларусi. 1917-1967.Том 2



Ахвяры i карнiкi.



Рэпрэсаваныя каталіцкія духоўныя, кансэкраваныя і свецкія асобы Беларусі. 1917-1964



Рэпрэсаваныя медыцынскiя i ветэрынарныя работнiкi Беларусi. 1920-1960



Планъ губернскаго города Минска 1873 года



Планъ губернскаго города Минска 1888 года



Планъ губернскаго города Минска 1911 года



100 мiнiяцюр



Непамяркоўныя



100 миниатюр



Непримиримые



Сшытак



Яны не ведалі



Рассказы



Непамяркоўныя


Паэзiя Валерыя Маракова


Пялесткі (1925)



На залатым пакосе (1927)



Вяршыні жаданняў (1930)



Права на зброю (1933)



Лірыка (1959)



Вяршыні жаданняў (1989)



Рабінавая ноч


 
 

© Леанiд Маракоў, 1997-2016.
Выкарыстанне матэрыялаў сайта для публікацый без дазволу аўтара забаронена.

Распрацоўка i дызайн сайта - студыя "Каспер".