Даведнiкi пiсьменнiка, гiсторыка, энцыклапедыста Леанiда Маракова «Рэпрэсаваныя грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi»

Пра пiсьменнiка Бiблiяграфiя Даведнiкi Валеры Маракоў Прэса Навіны Гасцявая кнiга Сувязь

Галоўная » Проза  » Непримиримые Рассказы о репрессированных и их потомках. Репрессированных, но не сломленных...

Мы ждали

Осторожно, как бы опасаясь с кем-нибудь столкнуться, Дед приоткрывал потертую, измученную долгой жизнью и, видно, оттого недовольно скрипевшую дверь районного шахматного клуба. Поначалу заглядывал, близоруко щурился, всматривался — есть ли кто в холле? Если кто-нибудь был — здоровался и извинялся за беспокойство. Потом делал осторожный шаг назад, и только затем в дверях показывалась маленькая красотулька — Аленький цветочек — его внучка Диночка. Дед был не высокий, но не сгорбленный, даже подтянутый, в досмотренном, хотя и давным-давно вышедшем из моды, коротком, как телогрейка, пальто. В февраль­ский пронизывающий холод на нем были легкие демисезонные полуботинки, которые он потихоньку и тщательно обивал тут же у дверей. С улыбкой приговаривал:

— Вы только посмотрите, как намело! Словно в старые времена.

Рядом с Дедом постукивала ножкой о ножку, тоже улыбалась и смотрела на него с нескрываемой любовью Диночка. Старик помогал внучке снять купленную на вырост курточку, поправлял у нее на шее платок (закрывавший застиранный до бесцветности воротничок платья) и переобувал свою красавицу: менял сапожки на вязанные из грубой шерсти тапочки. Не вставая с корточек, легонько хлопал ее ладонью по плечикам, как бы говорил: все хорошо, маленькая, я — здесь. Затем сжимал худые, в синих прожилках пальцы правой руки в кулак — не сильно, а символически: «Но пасаран». В ответ Дина поднимала свой кулачок, прикасалась им к Дедову, заговорщически, почти неслышно шептала: «Мы — вместе, и мы — победим!».

После неизменного обряда малышка, минуя портреты чемпионов мира, направлялась на второй этаж в большой светлый зал, уставленный по периметру видавшими виды столами с шахматными часами и многочисленными, разнообразными по форме и времени изготовления стульями. (Один из стульев каким-то чудом сохранился с царских пор.)

Уже с полгода в клубе было заведено, что Дина (приходившая с Дедом, как правило, несколько раньше начала занятий) садилась за ближайший от входа стол на тот самый дореволюционный, с высокой резной спинкой дубовый стул-кресло и ждала соперника. Ее место ни­кто никогда не занимал, а партнеров главный тренер (взявший над девочкой персональное шефство) к ней подсаживал каждый раз новых и в очередности, понятной только ему.

Когда главный отпускал «будущую чемпионку», как он ее величал, домой, глаза у девочки независимо от того, выигрывала она или проигрывала, загорались, и, соскользнув со стула, чуть успев сказать: «Спасибо!» и «До свидания!», малышка летела на первый этаж — к Деду. Летела, как будто не видела его не час-другой, а много-много дней.

Кто-то сказал: «Пока у нас есть тот, кого мы любим, мы — живем».

Мы любили Деда и Аленький цветочек.

По весне, накануне восьмого марта, мне наконец-то заплатили за вышедший год назад сборник рассказов. Сумма была не ахти какая, но все же она позволяла, кроме всего прочего, осуществить и задумку, которая не давала мне в последнее время покоя: купить малышке (а она, как я понял, росла без родителей) присмотренную в «шопе» для богатых, так называемом бутике, шикарную итальянскую «школьную форму». От комплекта было не отвести глаз: элегантная темно-синяя велюровая макси-юбка, такого же цвета, но с серебристой окантовкой экстравагантный жакет и белоснежный, из мягчайшего хлопка, чудо-блейзер. Гонорара должно было хватить и на заполярные, как рекламировали два веселых белых медведя на упаковке, сапоги: не мог смотреть, как Дед морозит ноги.

Каждый раз, когда я заходил проверить, не опередил ли меня какой-нибудь везунчик, хозяин магазина, обычно лично наблюдавший за обстановкой в зале, не без иронии улыбался, но все же старался делать это незаметно: прикрывал, как бы от кашля, рот или отводил глаза в сторону. И насколько же он был удивлен, когда однажды я подошел к кассе и попросил снять с вешалки синий комплект, а сапоги положить в коробку. Ироничный взгляд хозяина сменился вопросительным, а тонкие губы расплылись в любезной улыбке.

— Кхе-кхе, — подал он голос из-за спины пестро разодетой, не в меру напудренной, чем-то схожей со скучавшим за нею в углу манекеном продавщицы. Та перестала укладывать покупки в яркие оранжево-салатовые пакеты с надписью «Версаче», обернулась. — Ира, — показал босс на полку. — Не забудь для уважаемого покупателя к роскошной тройке присовокупить и этот чудесный бант.

— Но он же не входит в комплект… — попыталась было возразить продавщица.

— Взгляните, дорогой товарищ, какое великолепное сочетание! — перебил, будто не слышав ее, хозяин, обращаясь уже ко мне.

«Вот те на! — удивился я. — Даже new russian на презент раскошелился, когда увидел, что я выгреб из кошелька все до последней копейки. И слово “товарищ” не забыл. Видно, соколик еще той, брежневской закваски».

Вещи были куплены, оставалось собраться с духом их вручить. Дина и Дед — люди небогатые, но гордости им было не занимать. Вряд ли примут подарки от чужого, в сущности, человека. Пришлось пофантазировать, придумать причину. «Пожалуй, скажу так, — в конце концов решил я. — Вещи прислала родня из Америки. Одежда там копейки стоит, так что буржуи особо себя не обокрали. А вот с размерами, увы, родственнички напутали — разные в наших странах единицы измерения: у них там какие-то дюймы, у нас — родные сантиметры. Вот и не подошли обновки ни мне, ни племяннице. Я вас очень прошу, примите от чистого сердца! Откажете — поставите в неловкое положение. Связываться с комиссионкой совершенно не хотелось бы. Я же вроде какой-никакой вахтер — тире — писатель, а не мешочник. Можно было бы, конечно, вручить все это и первому встречному-поперечному, но почему я не могу сделать приятное тем, кому хотел бы?»

В последний предпраздничный день, в последнюю предпраздничную тренировку, заучив этот текст, я решился осуществить задуманное.

Все уже сидели за столами, и вот-вот должны были начаться сеансы. Должны были, но — не начинались. Никто не сделал и первого хода: отсутствовала малышка! Так уж повелось, что баталии всегда стартовали с напутствия главного тренера: «Чемпионка готова? Что ж, тогда — в бой!» Но напутствия не следовало, и соперники ждали. Ждал и тренер. Тот же, кому сегодня нужно было играть с Диной, — вечно жующий толстяк Паша, по кличке Паштет, — вообще не смел сесть за стол, от волнения он даже жевать перестал. Вышел и я из своего писательского кабинета — вахтерского уголка: не терпелось вручить эксклюзивы от знаменитого итальянского модника. Все притихли, словно сговорились: ждали — Дед и Аленький цветочек придут, иначе и быть не может.

— Секундочку! — ожил я первым. — И как сразу не сообразил! Видно, дверь захлопнулась! Уже дня два, как замок ни с того ни с сего за­едает. Сбегаю-ка проверю.

В несколько прыжков преодолел оба пролета и оказался у двери. Потянул алюминиевую ручку-шар на себя. Дверь открылась, но малышки с Дедом за ней не было. Снег, небо, луна, звезды были на месте, а Деда с Диной не было. Показалось, что нет и меня, нет и вечно скрипящей двери, нет нашего сто лет неремонтированного шахматного клуба, нет нашей планеты, нет ничего! Только луна и звезды.

Но все было.

В то мгновение, когда я крикнул: «Секундочку!», у папы малышки (старик в старомодном пальто, оказывается, был ее отцом!) затихло сердце. Надломленное за восемь лет лагеря (за ввоз в страну и распространение антисоветских изданий он получил по полной программе — сталинскую «десятку», но пришли «новые времена» и его амнистировали), оно не выдержало автобусной душегубки, выжженного дрянным обогревом бескислородного воздуха. Малышка тихонько потрогала папку за ухо, за щеку: будила. Она была умная и скоро все поняла. Вспомнила: «Ты у меня самая смелая!» Вспомнила — и не испугалась, не закричала. Прислонилась к папкиному плечу и взяла его за руку. Беззвучно заплакала. Уже никогда эта родная в синих прожилках рука не погладит ее: «Все хорошо, моя маленькая, я — здесь».

Так они и ехали 7 марта 199… года.

А мы их ждали.



Галоўная вуліца Мінска. 1880-1940 / Кніга 2



Галоўная вуліца Мінска. 1880-1940 / Кніга 1



Валеры Маракоў. Лёс. Хроніка. Кантэкст



Вынiшчэнне



Рэпрэсаваныя лiтаратары, навукоўцы, работнiкi асветы, грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi. 1794-1991.



Рэпрэсаваныя лiтаратары, навукоўцы, работнiкi асветы, грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi. Рэпрэсаваныя Настаўнікі



Толькі адна ноч



Рэпрэсаваныя праваслаўныя свяшчэнна- i царкоўнаслужыцелi Беларусi. 1917-1967.



Рэпрэсаваныя праваслаўныя свяшчэнна- i царкоўнаслужыцелi Беларусi. 1917-1967.Том 2



Ахвяры i карнiкi.



Рэпрэсаваныя каталіцкія духоўныя, кансэкраваныя і свецкія асобы Беларусі. 1917-1964



Рэпрэсаваныя медыцынскiя i ветэрынарныя работнiкi Беларусi. 1920-1960



Планъ губернскаго города Минска 1873 года



Планъ губернскаго города Минска 1888 года



Планъ губернскаго города Минска 1911 года



100 мiнiяцюр



Непамяркоўныя



100 миниатюр



Непримиримые



Сшытак



Яны не ведалі



Рассказы



Непамяркоўныя


Паэзiя Валерыя Маракова


Пялесткі (1925)



На залатым пакосе (1927)



Вяршыні жаданняў (1930)



Права на зброю (1933)



Лірыка (1959)



Вяршыні жаданняў (1989)



Рабінавая ноч


 
 

© Леанiд Маракоў, 1997-2016.
Выкарыстанне матэрыялаў сайта для публікацый без дазволу аўтара забаронена.

Распрацоўка i дызайн сайта - студыя "Каспер".