Даведнiкi пiсьменнiка, гiсторыка, энцыклапедыста Леанiда Маракова «Рэпрэсаваныя грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi»

Пра пiсьменнiка Бiблiяграфiя Даведнiкi Валеры Маракоў Прэса Навіны Гасцявая кнiга Сувязь

Галоўная » Проза  » Непримиримые Рассказы о репрессированных и их потомках. Репрессированных, но не сломленных...

Гости

Они вошли без стука. Да и чего стучать: дверь-то распахнута. Когда бабушка готовила, она ее открывала. В доме не было сеней или прихожей, и со двора гости сразу попадали на кухню.

Не подал голоса из будки и белый в рыжие крапинки Тузик, малолетний представитель отважной дворняжьей породы. Почувствовал: на этих гостей лучше не лаять и смелость свою не показывать. Они — в сапогах. А как больно впивается в тело сапог, Тузик знал не понаслышке. Не так давно испытал на себе. Обследовал находившуюся сразу за их Козыревским поселком железнодорожную станцию «Минск-Южный» и наткнулся на милиционера — ярого ненавистника всякой четвероногой живности. Тут же получил левой толчковой. Отлетел метра на три. С тех пор прихрамывает, а при виде сапог начинает дышать часто-часто, как в летнюю жару.

Гости не стучались, но без шума не обошлось: загрохотал, упав со ступенек, деревянный, на колесах-подшипниках Санькин «танк». Так бабушка называла самокат внука, который он сам и смастерил. Санька гордился, что его «колеса» самые быстрые на улице, и иногда выкатывал их из гаража-сарая для прогонки даже зимой.

Первым вошел пожилой, со сплющенным, будто из-под пресса, лицом и густо разросшимися черными бровями, крепко сбитый мужчина, явно старший и по возрасту, и по званию. Это он отшвырнул «танк» с дороги, бросив:

— Чертовы бульбаши! Заставят вход разным хламом, ноги переломаешь!

Еще с порога он голодным рыскающим взглядом повел в сторону керогаза: что там готовят недобитые буржуи?

Второй — молодой, длинноногий, с гладкими, в светлом пушку щеками — ступил на порог нерешительно: это было его первое боевое крещение. Вот так вламываться в чужие дома ему до сих пор не приходилось — потому и был немного сконфужен, скован. Он, точно пристыженный за плохое поведение школьник, уставился в пол. При этом новый, видимо, только-только полученный казенный темно-зеленый галстук сполз набок, а большие, как у свиньи, уши (была б его воля, он бы, конечно, не стригся так коротко) оттопыривались, словно старались услышать что-то неуловимое. В нем боролись два чувства. Первое — тянуло назад: уйти, убежать, не рыться в чужих вещах, в чужой жизни. Второе — толкало в спину: не робей, действуй. Это же семья врага народа! А ведь и сыновей в расход пустили, и хозяина на каторгу упекли, а что это дало? Старая карга живет себе, внука растит и еще неизвестно чему учит. Хорошо, хоть народ не спит, бдит, пишет. На днях неизвестный товарищ доложил: шикуют по чьей-то доброй милости недобитые националисты.

Старший сощурился в темной безоконной кухне:

— Ты, хозяйка, не зыркай исподлобья. Мы же не бандиты с большой дороги. Сама все знаешь, не впервой проверяем. Так что шевелись, показывай, чего припрятала, пока советская власть на какое-то время про твою семейку забыла.

Худая, с выдававшими былую красоту большими серо-голубыми глазами, с побитыми сединой, собранными сзади прозрачным широким гребнем волосами старуха, глядя не на гостей, а как бы в никуда, тихо произнесла:

— Дверь открыта, проходите, ищите, если что потеряли...

— Ты пропаганду не разводи! Смотри, договоришься! — перебил ее, продолжая тыкать, старший. — И в дом веди, не стой, как вкопанная!

Хозяйка отступила в сторону, и гости (младший чуть поколебался, вытер о галифе вдруг вспотевшие ладони, был, видно, и в самом деле ошарашен столь неуважительным обращением со старой женщиной) прошли в узкий коридор, а из него — в комнату, служившую одновременно и спальней, и гостиной.

— Неплохо живем, — прокомментировал старший, окинув комнату взглядом. — А икона какая! Это сколько ж такое чудо стоит? Не молчи, хозяйка, к тебе обращаюсь. Золоченая, видно, вещица, на сотни, а то и на всю тысячу потянет? — впившись взглядом в позолоту волос Божьей Матери, размышлял вслух старший.

— Для меня ей цены нет, — прервала его подсчеты хозяйка. — От отца осталась.

— Ты нам мозги не пудри! — загорячился было любитель антиквариата, но, увидев, что старуха решительно шагнула к иконе, словно готовясь ее защищать, отступил. — Э-э… С Божь­ей Матерью можно и потом разобраться. Вон в углу, — подсказал молодому, — гора тряпья свалена. Может, под ней что интересное лежит. Повороши змеиный клубок, привыкай.

«Безымянные, — подумала хозяйка. — Как и тогда, когда мужа, а следом сына брали: боятся назвать друг друга по имени».

Младший подошел к тряпкам. Ступил на доски, под которыми хозяин еще в двадцатые оборудовал тайник. Тогда в нем спрятали небольшую, но действительно ценную икону — подарок вовремя сбежавшей от большевиков поль­ской родни (увеличенная копия ее висела теперь на стене). Позже в тайнике нашел прибежище самодельный всеволновой радиоприемник, настраивавшийся, как правило, на нестандартные девятнадцать метров радио «Свобода». Довоенные и даже дореволюционные книги, несколько чудом не конфискованных («забылись» на момент обыска у соседей) журналов «Маладняк», «Полымя», «Узвышша», «Наш край», семейные и другие фотографии. Некоторые из них отнюдь не предназначались для чужих глаз. Так, на одной хозяин был снят в компании пятерых участников I Всебелорусского конгресса — Аляксандра Вазiлы, Мiхаiла Гольмана, Iгната Дварчанiна, Язэпа Мамонькi, Кастуся Езавiтава.  Сфотографировались у здания театра, в котором проходил конгресс. Первых четверых арестовали через день, пятого схватили позже. На другой фотографии старший сын хозяина и Янка Купала сидят за шахматной доской-столиком, а за игрой наблюдают друзья-болельщики, в недалеком будущем — враги народа, поэты Мiхась Чарот, Алесь Дудар, Уладзiмiр Хадыка, Васiль Каваль.

Младший какое-то время медлил, не решался трогать чужую одежду — старые пальто, поддевки, которые спасали бабушку с внуком, когда на дворе лютовал мороз или вьюжила метелица. Но мешкал недолго: превозмог себя, проглотил подкативший было к горлу ком — протянул руку к горе тряпок. Однако брал осторожно, словно боялся: а вдруг там и впрямь затаилась какая змея или крыса? Невзначай поймал взгляд старшего, сообразил: надо действовать смелее, активнее, более решительно — и разбросал одежду по полу. Присмотрелся к доскам, на которых только что лежали тряпки. Не заметив ничего подозрительного, отступил, и тайник снова оказался у него под ногами.

«Хорошо стоит, — тянул голову из-под бабушкиного локтя Санька. — Пусть бы так и стоял…»

Но ученик был парень молодой, энергичный, к тому же он все для себя уже решил, сделал свой выбор — шагнул к окну, к Санькиной кровати, довоенной, еще нэповской.

Спинки кровати украшали блестящие хромированные шарики размером с небольшое яблоко. В левой — ближе к окну — стойке Санька сделал свой тайник. Там он хранил нательный крестик, дюжину польских  и немецких монет, восемь царских бумажных рублей, кокарду от полевой офицерской фуражки начала века, детский браслетик, ювелирно собранный из кусочков дерева и белого металла безвестным тюремным умельцем, другом и единомышленником деда (на внутренней стороне браслета было вы­гравировано: «Жыве Беларусь!»). Но самым опасным из спрятанного в тайнике Санька считал свернутый в трубку листок бумаги с клятвой, под которой они с друзьями подписались.

«Мы, Пионеры Советского союза (так, «Пио­неры» с большой, а «союз» с маленькой, осознанно написал Санька) — А., Т., С. и Л. — создаем тайное общество, задачей которого является конструирование минивертолета для путешествий по земному шару и ознакомление с жизнью других народов… Клянемся…»

А. — это Александр — сам Санька, руководитель организации.

Т. — Тимка, сосед из дома напротив, заместитель по хозчасти. В сарае, стоявшем в глубине их сада, было бережно сложено множество различных дощечек и брусков, два-три фанерных щита, алюминиевые трубки разной длины и диа­метра, железные уголки, другие нужные вещи — отец Тимки был известный в округе мастеровой.

С. — их друг Сергей, он жил в Мурманске, но все лето проводил с командой на «железке»; он был сыном известного полярного летчика и потому отвечал за проектирование «объекта».

Л. — Людка — самая красивая на их улице девчонка, Санькина первая любовь. А плюс ко всему активная поборница справедливости. Когда случайно она оказалась свидетелем расправы над Тузикам, то побожилась отомстить вышеупомянутому ненавистнику четвероногих. И отомстила. Милиционер ходил на работу мимо ее дома. В пустую обувную коробку Людка вложила кирпич. Милиционер был большим любителем по-футбольному помахать ногами и заехал сапогом по валявшейся на тропе коробке. Ох и орал же бугай в милицейской форме! До станции хромал, захлебываясь матом. «Это тебе за Тузика!» — приговаривала, грозя кулачком ему вслед, Людка.

«Ужас!» — содрогнулся Санька, припомнив текст клятвы, но как отвести след, сообразил мгновенно.

— Здесь сплю я, — подошел к кровати. — А эту подушку бабушка мне недавно подарила на день рождения, — подсказал проверяльщикам «нужное направление».

— А-га-а! — затянули гости дуэтом, заглотнув наживку. — Подушка что надо!

— Ну и как? — подмигнул Саньке приободрившийся младший. — Не жестко спится на обновке? Что-то очень уж она плотная.

Он подбросил подушку, поймал, покрутил так и этак, сдавил, ощупал со всех сторон. Не обнаружив ничего подозрительного, бросил на пол, взялся за матрас. Не найдя компромата и в нем, пожал плечами и обернулся к старшему:

— Ничего. Подушка как подушка, и в матрасе одна солома.

— Ищи-ищи! — приказал тот. — Не верю, чтобы в логове белогвардейского офицера ничего ценного не нашлось! Чую, прячут крамолу. Смотри, как подозрительно у малого глазенки бегают.

Хороший был нюх у старшего, собачий. Он, наверное, часто находил то, что искал. Вдобавок и наблюдательный: Санькину нервозность вмиг усек. Но в этот раз зря он полез в комод с бельем. И заулыбался, обрадовался рано: мол, вот где припрятано золотишко! А между тем большевики на совесть вычистили дом еще в двадцатом, даже обручальное кольцо у хозяйки с пальца сорвали.

— Первая полка — не показатель, — комментировал свои поиски в комоде, обучая заодно жизни коллегу-новичка. — Вторая… Вторая — тож-же. А вот и находка! — вынул, радостный, несколько дедушкиных писем, присланных из Сибири. — Я знал, что в этом доме если не драгоценности, то уж «политика» точно найдется! Уже теплее. Письма — в папку. С ними потом разберемся. Пошли дальше. Комод — пус­той… Теперь — сервант. Рухлядь — старая, возможно, с секретами. Подсоби-ка, — позвал напарника. — Отодвинем… Заднюю стенку вроде не трогали. А что в ящиках? Вилки, ложки… А ввер­ху? Чашки, подстаканники. Серебряные есть? Не молчи, старуха, к тебе обращаются! — повысил голос. — Откуда? Ты мне вопросов не задавай. Ишь, осмелела! Забыла, как… — хотел освежить ее память, но, посмотрев на помощни­ка, передумал. — Я с тобой позже разберусь! В другом месте… Ладно, а что тут? Тарелки?
И все? — резко повернулся к напарнику. — Черт бы их побрал! — Но не остановился, стал осма­тривать комнату. — А ну-ка пройдись, а я послушаю. Может, какая половица про эту семейку чего расскажет.

Насчет половицы он правильно сообразил. Но, когда его ученик наступал на «нужные», те не скрипели: ходил-то он не по голым доскам, а по разбросанной по всему дому одежде.

«На место вещи нужно класть», — посоветовал ему Санька про себя.

Длинноногий обтопал весь пол — доски молчали.

— Некогда, еще два дома впереди, — заторопился старший, посмотрев на часы. — Жаль, стены не простучали, хотя обои, кажется, не менялись. И полы вскрыть не помешало бы, да время поджимает. Ничего, не в последний раз.

Гости вернулись в узкий коридор, прошли в прихожую-кухню. Керогаз не горел. Старший, недовольный результатом обыска, уходя, решил еще раз задеть старуху:

— Вижу, хозяйка не приглашает гостей к столу? Мы к ней по-доброму, по-человечески, а она, значит, вот так. Ясно! Горбатую могила исправит.

Бабушка молчала. Санька хотел было ответить за нее, хорошо ответить, да заодно спросить и о письмах деда, но она прижала его голову к себе.

Гости направились к калитке. Вид у них был озабоченный, но не разочарованный: может, в других домах что ценное сыщется?

Бабушка присела на табурет у порога, тяжело задышала. Санька знал, что последует дальше. Она погладит его, скажет: «Сходи, внучек, в сад, погуляй». А сама зарыдает, начнет стонать, стучать маленькими сухими кулачками себя по коленям и потом долго-долго будет что-то шептать, приговаривать.

Так и случилось.

Санька вышел во двор, поднял самокат. Оттолкнулся, покатил по ледяной дорожке. У качелей спешился, подошел к любимой яблоне. Погладил ее. Спросил:

— Видела? Они обыскивали дом, пугали, хотели, чтобы я сдался, все рассказал. А сдаться — значит предать Людку, друзей.

«Нет ничего

Они вошли без стука. Да и чего стучать: дверь-то распахнута. Когда бабушка готовила, она ее открывала. В доме не было сеней или прихожей, и со двора гости сразу попадали на кухню.

Не подал голоса из будки и белый в рыжие крапинки Тузик, малолетний представитель отважной дворняжьей породы. Почувствовал: на этих гостей лучше не лаять и смелость свою не показывать. Они — в сапогах. А как больно впивается в тело сапог, Тузик знал не понаслышке. Не так давно испытал на себе. Обследовал находившуюся сразу за их Козыревским поселком железнодорожную станцию «Минск-Южный» и наткнулся на милиционера — ярого ненавистника всякой четвероногой живности. Тут же получил левой толчковой. Отлетел метра на три. С тех пор прихрамывает, а при виде сапог начинает дышать часто-часто, как в летнюю жару.

Гости не стучались, но без шума не обошлось: загрохотал, упав со ступенек, деревянный, на колесах-подшипниках Санькин «танк». Так бабушка называла самокат внука, который он сам и смастерил. Санька гордился, что его «колеса» самые быстрые на улице, и иногда выкатывал их из гаража-сарая для прогонки даже зимой.

Первым вошел пожилой, со сплющенным, будто из-под пресса, лицом и густо разросшимися черными бровями, крепко сбитый мужчина, явно старший и по возрасту, и по званию. Это он отшвырнул «танк» с дороги, бросив:

— Чертовы бульбаши! Заставят вход разным хламом, ноги переломаешь!

Еще с порога он голодным рыскающим взглядом повел в сторону керогаза: что там готовят недобитые буржуи?

Второй — молодой, длинноногий, с гладкими, в светлом пушку щеками — ступил на порог нерешительно: это было его первое боевое крещение. Вот так вламываться в чужие дома ему до сих пор не приходилось — потому и был немного сконфужен, скован. Он, точно пристыженный за плохое поведение школьник, уставился в пол. При этом новый, видимо, только-только полученный казенный темно-зеленый галстук сполз набок, а большие, как у свиньи, уши (была б его воля, он бы, конечно, не стригся так коротко) оттопыривались, словно старались услышать что-то неуловимое. В нем боролись два чувства. Первое — тянуло назад: уйти, убежать, не рыться в чужих вещах, в чужой жизни. Второе — толкало в спину: не робей, действуй. Это же семья врага народа! А ведь и сыновей в расход пустили, и хозяина на каторгу упекли, а что это дало? Старая карга живет себе, внука растит и еще неизвестно чему учит. Хорошо, хоть народ не спит, бдит, пишет. На днях неизвестный товарищ доложил: шикуют по чьей-то доброй милости недобитые националисты.

Старший сощурился в темной безоконной кухне:

— Ты, хозяйка, не зыркай исподлобья. Мы же не бандиты с большой дороги. Сама все знаешь, не впервой проверяем. Так что шевелись, показывай, чего припрятала, пока советская власть на какое-то время про твою семейку забыла.

Худая, с выдававшими былую красоту большими серо-голубыми глазами, с побитыми сединой, собранными сзади прозрачным широким гребнем волосами старуха, глядя не на гостей, а как бы в никуда, тихо произнесла:

— Дверь открыта, проходите, ищите, если что потеряли...

— Ты пропаганду не разводи! Смотри, договоришься! — перебил ее, продолжая тыкать, старший. — И в дом веди, не стой, как вкопанная!

Хозяйка отступила в сторону, и гости (младший чуть поколебался, вытер о галифе вдруг вспотевшие ладони, был, видно, и в самом деле ошарашен столь неуважительным обращением со старой женщиной) прошли в узкий коридор, а из него — в комнату, служившую одновременно и спальней, и гостиной.

— Неплохо живем, — прокомментировал старший, окинув комнату взглядом. — А икона какая! Это сколько ж такое чудо стоит? Не молчи, хозяйка, к тебе обращаюсь. Золоченая, видно, вещица, на сотни, а то и на всю тысячу потянет? — впившись взглядом в позолоту волос Божьей Матери, размышлял вслух старший.

— Для меня ей цены нет, — прервала его подсчеты хозяйка. — От отца осталась.

— Ты нам мозги не пудри! — загорячился было любитель антиквариата, но, увидев, что старуха решительно шагнула к иконе, словно готовясь ее защищать, отступил. — Э-э… С Божь­ей Матерью можно и потом разобраться. Вон в углу, — подсказал молодому, — гора тряпья свалена. Может, под ней что интересное лежит. Повороши змеиный клубок, привыкай.

«Безымянные, — подумала хозяйка. — Как и тогда, когда мужа, а следом сына брали: боятся назвать друг друга по имени».

Младший подошел к тряпкам. Ступил на доски, под которыми хозяин еще в двадцатые оборудовал тайник. Тогда в нем спрятали небольшую, но действительно ценную икону — подарок вовремя сбежавшей от большевиков поль­ской родни (увеличенная копия ее висела теперь на стене). Позже в тайнике нашел прибежище самодельный всеволновой радиоприемник, настраивавшийся, как правило, на нестандартные девятнадцать метров радио «Свобода». Довоенные и даже дореволюционные книги, несколько чудом не конфискованных («забылись» на момент обыска у соседей) журналов «Маладняк», «Полымя», «Узвышша», «Наш край», семейные и другие фотографии. Некоторые из них отнюдь не предназначались для чужих глаз. Так, на одной хозяин был снят в компании пятерых участников I Всебелорусского конгресса — Аляксандра Вазiлы, Мiхаiла Гольмана, Iгната Дварчанiна, Язэпа Мамонькi, Кастуся Езавiтава.  Сфотографировались у здания театра, в котором проходил конгресс. Первых четверых арестовали через день, пятого схватили позже. На другой фотографии старший сын хозяина и Янка Купала сидят за шахматной доской-столиком, а за игрой наблюдают друзья-болельщики, в недалеком будущем — враги народа, поэты Мiхась Чарот, Алесь Дудар, Уладзiмiр Хадыка, Васiль Каваль.

Младший какое-то время медлил, не решался трогать чужую одежду — старые пальто, поддевки, которые спасали бабушку с внуком, когда на дворе лютовал мороз или вьюжила метелица. Но мешкал недолго: превозмог себя, проглотил подкативший было к горлу ком — протянул руку к горе тряпок. Однако брал осторожно, словно боялся: а вдруг там и впрямь затаилась какая змея или крыса? Невзначай поймал взгляд старшего, сообразил: надо действовать смелее, активнее, более решительно — и разбросал одежду по полу. Присмотрелся к доскам, на которых только что лежали тряпки. Не заметив ничего подозрительного, отступил, и тайник снова оказался у него под ногами.

«Хорошо стоит, — тянул голову из-под бабушкиного локтя Санька. — Пусть бы так и стоял…»

Но ученик был парень молодой, энергичный, к тому же он все для себя уже решил, сделал свой выбор — шагнул к окну, к Санькиной кровати, довоенной, еще нэповской.

Спинки кровати украшали блестящие хромированные шарики размером с небольшое яблоко. В левой — ближе к окну — стойке Санька сделал свой тайник. Там он хранил нательный крестик, дюжину польских  и немецких монет, восемь царских бумажных рублей, кокарду от полевой офицерской фуражки начала века, детский браслетик, ювелирно собранный из кусочков дерева и белого металла безвестным тюремным умельцем, другом и единомышленником деда (на внутренней стороне браслета было вы­гравировано: «Жыве Беларусь!»). Но самым опасным из спрятанного в тайнике Санька считал свернутый в трубку листок бумаги с клятвой, под которой они с друзьями подписались.

«Мы, Пионеры Советского союза (так, «Пио­неры» с большой, а «союз» с маленькой, осознанно написал Санька) — А., Т., С. и Л. — создаем тайное общество, задачей которого является конструирование минивертолета для путешествий по земному шару и ознакомление с жизнью других народов… Клянемся…»

А. — это Александр — сам Санька, руководитель организации.

Т. — Тимка, сосед из дома напротив, заместитель по хозчасти. В сарае, стоявшем в глубине их сада, было бережно сложено множество различных дощечек и брусков, два-три фанерных щита, алюминиевые трубки разной длины и диа­метра, железные уголки, другие нужные вещи — отец Тимки был известный в округе мастеровой.

С. — их друг Сергей, он жил в Мурманске, но все лето проводил с командой на «железке»; он был сыном известного полярного летчика и потому отвечал за проектирование «объекта».

Л. — Людка — самая красивая на их улице девчонка, Санькина первая любовь. А плюс ко всему активная поборница справедливости. Когда случайно она оказалась свидетелем расправы над Тузикам, то побожилась отомстить вышеупомянутому ненавистнику четвероногих. И отомстила. Милиционер ходил на работу мимо ее дома. В пустую обувную коробку Людка вложила кирпич. Милиционер был большим любителем по-футбольному помахать ногами и заехал сапогом по валявшейся на тропе коробке. Ох и орал же бугай в милицейской форме! До станции хромал, захлебываясь матом. «Это тебе за Тузика!» — приговаривала, грозя кулачком ему вслед, Людка.

«Ужас!» — содрогнулся Санька, припомнив текст клятвы, но как отвести след, сообразил мгновенно.

— Здесь сплю я, — подошел к кровати. — А эту подушку бабушка мне недавно подарила на день рождения, — подсказал проверяльщикам «нужное направление».

— А-га-а! — затянули гости дуэтом, заглотнув наживку. — Подушка что надо!

— Ну и как? — подмигнул Саньке приободрившийся младший. — Не жестко спится на обновке? Что-то очень уж она плотная.

Он подбросил подушку, поймал, покрутил так и этак, сдавил, ощупал со всех сторон. Не обнаружив ничего подозрительного, бросил на пол, взялся за матрас. Не найдя компромата и в нем, пожал плечами и обернулся к старшему:

— Ничего. Подушка как подушка, и в матрасе одна солома.

— Ищи-ищи! — приказал тот. — Не верю, чтобы в логове белогвардейского офицера ничего ценного не нашлось! Чую, прячут крамолу. Смотри, как подозрительно у малого глазенки бегают.

Хороший был нюх у старшего, собачий. Он, наверное, часто находил то, что искал. Вдобавок и наблюдательный: Санькину нервозность вмиг усек. Но в этот раз зря он полез в комод с бельем. И заулыбался, обрадовался рано: мол, вот где припрятано золотишко! А между тем большевики на совесть вычистили дом еще в двадцатом, даже обручальное кольцо у хозяйки с пальца сорвали.

— Первая полка — не показатель, — комментировал свои поиски в комоде, обучая заодно жизни коллегу-новичка. — Вторая… Вторая — тож-же. А вот и находка! — вынул, радостный, несколько дедушкиных писем, присланных из Сибири. — Я знал, что в этом доме если не драгоценности, то уж «политика» точно найдется! Уже теплее. Письма — в папку. С ними потом разберемся. Пошли дальше. Комод — пус­той… Теперь — сервант. Рухлядь — старая, возможно, с секретами. Подсоби-ка, — позвал напарника. — Отодвинем… Заднюю стенку вроде не трогали. А что в ящиках? Вилки, ложки… А ввер­ху? Чашки, подстаканники. Серебряные есть? Не молчи, старуха, к тебе обращаются! — повысил голос. — Откуда? Ты мне вопросов не задавай. Ишь, осмелела! Забыла, как… — хотел освежить ее память, но, посмотрев на помощни­ка, передумал. — Я с тобой позже разберусь! В другом месте… Ладно, а что тут? Тарелки?
И все? — резко повернулся к напарнику. — Черт бы их побрал! — Но не остановился, стал осма­тривать комнату. — А ну-ка пройдись, а я послушаю. Может, какая половица про эту семейку чего расскажет.

Насчет половицы он правильно сообразил. Но, когда его ученик наступал на «нужные», те не скрипели: ходил-то он не по голым доскам, а по разбросанной по всему дому одежде.

«На место вещи нужно класть», — посоветовал ему Санька про себя.

Длинноногий обтопал весь пол — доски молчали.

— Некогда, еще два дома впереди, — заторопился старший, посмотрев на часы. — Жаль, стены не простучали, хотя обои, кажется, не менялись. И полы вскрыть не помешало бы, да время поджимает. Ничего, не в последний раз.

Гости вернулись в узкий коридор, прошли в прихожую-кухню. Керогаз не горел. Старший, недовольный результатом обыска, уходя, решил еще раз задеть старуху:

— Вижу, хозяйка не приглашает гостей к столу? Мы к ней по-доброму, по-человечески, а она, значит, вот так. Ясно! Горбатую могила исправит.

Бабушка молчала. Санька хотел было ответить за нее, хорошо ответить, да заодно спросить и о письмах деда, но она прижала его голову к себе.

Гости направились к калитке. Вид у них был озабоченный, но не разочарованный: может, в других домах что ценное сыщется?

Бабушка присела на табурет у порога, тяжело задышала. Санька знал, что последует дальше. Она погладит его, скажет: «Сходи, внучек, в сад, погуляй». А сама зарыдает, начнет стонать, стучать маленькими сухими кулачками себя по коленям и потом долго-долго будет что-то шептать, приговаривать.

Так и случилось.

Санька вышел во двор, поднял самокат. Оттолкнулся, покатил по ледяной дорожке. У качелей спешился, подошел к любимой яблоне. Погладил ее. Спросил:

— Видела? Они обыскивали дом, пугали, хотели, чтобы я сдался, все рассказал. А сдаться — значит предать Людку, друзей.

«Нет ничего хуже предательства», — вспомнил бабушкины слова.

—  Не дождутся! — заверил яблоню.

Подбежал Тузик, потерся, просил пожалеть его. Санька погладил друга: «Ничего, отобьемся». Осмотрелся. День был прекрасен: снег, легкий морозец, прохладное, но яркое солнце. Слепленная накануне снежная баба заговорщицки подмигнула ему: не робей, это ведь наш сад, мы здесь хозяева.

До Нового года оставалась уйма времени — весь вечер. Они еще успеют нарядить елку. Укра­шения приготовили заранее: всю последнюю неделю клеили из бумаги разных животных, птиц, рыбок, гномиков, вырезали снежинки. Все раскрасили. Даже Деда Мороза бабушка сшила.

— Все будет хорошо, — прошептал Санька то ли себе, то ли яблоне, чувствуя, как холод заставляет его дрожать, как начинает трепетать и колотиться его худое тело, как злой мороз сжимает ледяными пальцами сердце.

Тогда Санька не понимал, что это был не холод, а страх.


 хуже предательства», — вспомнил бабушкины слова.

—  Не дождутся! — заверил яблоню.

Подбежал Тузик, потерся, просил пожалеть его. Санька погладил друга: «Ничего, отобьемся». Осмотрелся. День был прекрасен: снег, легкий морозец, прохладное, но яркое солнце. Слепленная накануне снежная баба заговорщицки подмигнула ему: не робей, это ведь наш сад, мы здесь хозяева.

До Нового года оставалась уйма времени — весь вечер. Они еще успеют нарядить елку. Укра­шения приготовили заранее: всю последнюю неделю клеили из бумаги разных животных, птиц, рыбок, гномиков, вырезали снежинки. Все раскрасили. Даже Деда Мороза бабушка сшила.

— Все будет хорошо, — прошептал Санька то ли себе, то ли яблоне, чувствуя, как холод заставляет его дрожать, как начинает трепетать и колотиться его худое тело, как злой мороз сжимает ледяными пальцами сердце.

Тогда Санька не понимал, что это был не холод, а страх.



Галоўная вуліца Мінска. 1880-1940 / Кніга 2



Галоўная вуліца Мінска. 1880-1940 / Кніга 1



Валеры Маракоў. Лёс. Хроніка. Кантэкст



Вынiшчэнне



Рэпрэсаваныя лiтаратары, навукоўцы, работнiкi асветы, грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi. 1794-1991.



Рэпрэсаваныя лiтаратары, навукоўцы, работнiкi асветы, грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi. Рэпрэсаваныя Настаўнікі



Толькі адна ноч



Рэпрэсаваныя праваслаўныя свяшчэнна- i царкоўнаслужыцелi Беларусi. 1917-1967.



Рэпрэсаваныя праваслаўныя свяшчэнна- i царкоўнаслужыцелi Беларусi. 1917-1967.Том 2



Ахвяры i карнiкi.



Рэпрэсаваныя каталіцкія духоўныя, кансэкраваныя і свецкія асобы Беларусі. 1917-1964



Рэпрэсаваныя медыцынскiя i ветэрынарныя работнiкi Беларусi. 1920-1960



Планъ губернскаго города Минска 1873 года



Планъ губернскаго города Минска 1888 года



Планъ губернскаго города Минска 1911 года



100 мiнiяцюр



Непамяркоўныя



100 миниатюр



Непримиримые



Сшытак



Яны не ведалі



Рассказы



Непамяркоўныя


Паэзiя Валерыя Маракова


Пялесткі (1925)



На залатым пакосе (1927)



Вяршыні жаданняў (1930)



Права на зброю (1933)



Лірыка (1959)



Вяршыні жаданняў (1989)



Рабінавая ноч


 
 

© Леанiд Маракоў, 1997-2016.
Выкарыстанне матэрыялаў сайта для публікацый без дазволу аўтара забаронена.

Распрацоўка i дызайн сайта - студыя "Каспер".