Даведнiкi пiсьменнiка, гiсторыка, энцыклапедыста Леанiда Маракова «Рэпрэсаваныя грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi»

Пра пiсьменнiка Бiблiяграфiя Даведнiкi Валеры Маракоў Прэса Навіны Гасцявая кнiга Сувязь

Галоўная » Проза  » Непримиримые Рассказы о репрессированных и их потомках. Репрессированных, но не сломленных...

Отец и сын

Он взял сына на руки и остановил такси. Безрассудство, конечно же, да чего уж там! За годы, проведенные в лагере, получил кое-какую компенсацию — должно хватить, чтобы прожить на воле беззаботно… один день. Этот день наступил сегодня — день рождения сына. Так и сказал таксисту:

— У нас с мальчонкой праздник. Будем кутить. И ты с нами. Допоздна. Идет?

— Кутить так кутить, — расцвел тот, — какие вопросы.

Вернулся отец накануне. Одному Богу извест­но, чего ему стоило попасть домой именно к этому дню. И теперь, вконец измученный, рядом с сыном он мало-помалу отходил.

Они сидели на заднем сиденье. В какой-то момент отец наклонился, тихо сказал:

— Валик, маленький мой спаситель, как я счастлив, что вижу тебя.

Сын не понимал, каким образом он попал в спасители, но чувствовал себя на седьмом небе: папка вернулся! Он не знал и не мог знать, что во время предварительного следствия во внутренней тюрьме НКВД двое нелюдей истязали отца. Им была поставлена задача: «Отбить нацдему мозги, чтобы родную мать не узнал!» И те постарались. Многочисленные кровоизлияния затопили память, и если бы не отбывавший срок вместе с отцом арестованный по делу врачей известный ленинградский хирург, вряд ли отец узнал бы кого-нибудь, вряд ли вообще вернулся из лагеря. Хирург оказался и неплохим психологом: опекая отца, он без устали повторял: «Не забывайте — вас ждут дома». Эта мобилизационная терапия помогла.

— Папка, на перекрестке давай повернем направо, там, на углу, тир, — тронул сын отца за плечо.

— Останови-ка, браток, — сказал отец, и таксист притормозил у небольшого, похожего на гараж здания. — И обожди.

Сыну не терпелось пострелять из «почти настоящей винтовки». Он первым выскочил из машины и вбежал в открытую нараспашку дверь.

— Рад вас видеть, молодые люди, — приветствовал их пожилой человек с костылем вместо левой ноги. — Меня зовут Анатолий Степанович. А вы можете не представляться. И так вижу: отец с сыном прогуляться выбрались. Какие винтовки выберете? «Под обрез» или «по центру»? Советую «под обрез». Они лучше пристреляны.

— Что ж, — улыбнулся отец, — несите пристрелянные. И сыну, если можно, подставку по росту подберите.

— Все сделаем, не беспокойтесь. Вот ваше оружие. А пулек-то сколько насыпать?

— Пап, может, побольше возьмем? Хочется и мельницу запустить, и танк подбить, и корабль, и в самолет попасть. В самолет труднее всего. Как-то пробовал — ничего не получилось. Видишь, какая маленькая под ним точечка? Сбить самолет — моя мечта!

— Это не мечта, сынок, это скорее задача. Мечта — это нечто другое. Например, я мечтаю, чтобы ты вырос настоящим человеком. Смелым, честным, добрым. Чтобы не забывал, где родился. А пулек мы купим сколько захочешь. И не спеши, хорошенько целься. Но дай Бог, чтобы эти упражнения тебе не понадобились, — добавил тише.

Валик услышал, но не воспринял последних слов отца. Воспринял другое: «хорошенько целься». Тут он постарается, не ударит перед папкой лицом в грязь. Целился не спеша, затаив дыхание. И у него, на удивление, почти все получилось.

— Ну вы, ребята, даете! — ахал Анатолий Степанович. — Все посбивали. Даже не помню, когда в моем тире такое случалось в последний раз. План по продаже пулек выполнили. Может, чем черт не шутит, по второму кругу пройдетесь?

— Нет, — покачал головой отец. — По кругу — не надо. Круг — это кольцо, цепь, безысходность. Посему только вперед! Спасибо вам за все, но — поедем дальше. Да, Валик?

— Конечно, папка! — кивнул сын и с гордостью подумал: «А самолет я все-таки сбил!»

— Заходите еще! Хорошим людям всегда рады, — попрощался Анатолий Степанович, вышедший проводить их к машине.

— Куда теперь, господа снайперы? — спросил таксист, открывая дверцу.

— А давай, папка, в парк махнем, — предложил Валик. — Ребята рассказывали — там новые аттракционы установили.

— Желание именинника — закон! — улыбнулся отец. — Трогай, друг.

— Нет проблем. Долетим за десяток минут, — заверил таксист.

Но отец охладил его пыл:

— Гнать не надо. Я в гонках прожил всю жизнь. Хватит! Езжай потихоньку.

— Как прикажете, — пожал плечами таксист и подчеркнуто мягко тронулся с места.

Праздничная обстановка парка захватила сына. Он перебегал от одного аттракциона к другому и просто закидывал отца вопросами:

— Папка, а здесь покатаемся? А на тот билеты возьмем? А туда успеем? А там не закроется?

Отец счастливо кивал головою:

— Успеем! Не закроется!

На «чертовом колесе» Валик задержался надолго.

— Понравилось на город с высоты смотреть? — поинтересовался отец, когда по прось­бе сына они вознеслись под небо в третий раз.

— Очень! — заверил сын. Но неожиданно признался: — Я, папка, высоты боюсь, но с тобой мне ничего не страшно! Вот и воспитываю себя.

— Ты у меня — молодец! — обнял его отец. — Теперь мы вместе, а вместе мы — сила, и тебе нечего бояться.

Долго катались на разных крутилках, машинках, паровозиках и лодочках, а напоследок сын снова потянул отца к «чертову колесу».

— Папка, давай еще разок. Хочу убедиться, что теперь точно не испугаюсь.

— Давай! — удивился отец упорству сына, но, вспомнив, что и сам был таким же, с улыбкой подумал: «Может, потому и выжил».

Вдоволь накружившись — у Валика уже ноги подкашивались, — решили передохнуть и перекусить.

В ресторан пошли втроем — позвали и водителя. Толкнули дверь — заперто: до шести вечера там был перерыв, но таксист поговорил со швейцаром, и их впустили, с ходу подали на стол.

Отец ел осторожно, как бы с недоверием: отвык от нормальной пищи. Там, в сибирских лагерях, она и не снилась, и постепенно память сдавала: забывался вкус белого хлеба, запах жареного мяса, аромат спелого яблока.

Таксист же уплетал, словно перед этим неделю постился. Не отставал от него и Валик.

— Папка, я после мороженого не встану. Давай возьмем его с собой?

— С собой захватим мандарины, а мороженое можешь не доедать. Много сладкого — вредно.

Следующую остановку подсказал вошедший во вкус водитель:

— Жена на днях в «Детском мире» побывала. Говорит, туда импортные игрушки завезли: «Красивые — слов нет. Но дорогущие…»

— Ничего, прорвемся, — погладил отец сына по голове, видя, как загорелись у того глаза. — Один раз живем. Едем!

Под заморские игрушки в магазине отвели отдельную секцию.

— Ух ты! — восхищался сын, оглядывая полки. — Видишь, папка, сколько всего?!

— Не теряй времени, выбирай что нравится, — улыбнулся отец.

А Валик не может выбрать — растерялся. То к одному потянется, то к другому. Пришлось отцу прийти ему на помощь.

— Ты ведь уже не маленький, что-нибудь соответствующее и присматривай.

Сияющим выходил Валик из «Детского мира». О таких игрушках и мечтать не смел и теперь даже на секунду боялся с ними расстаться — а ну как оборвется этот волшебный сон? — и нес все покупки сам.

— Надорвешься ведь. Давай хоть что-нибудь возьму, — шел отец следом.

— Не волнуйся, папка, — отвечал солидно Валик. — Я сильный.

Водитель встретил их веселым «О-го-го!».

— Складывай свои покупки, — открыл перед Валиком дверцу. — Эх, мне бы такого папку!

— Такой только у меня, — похвастался Валик.

Отец взял у него громадную, из коричневого велюра обезьяну, ярко-красную — в жизни таких не встречал — «Татру» с прицепом, комплект китайских ракеток для бадминтона и настольного тенниса, еще не накачанный футбольный мяч. Занял ими правую часть заднего сиденья. Сам сел впереди. Спохватился, спросил у таксиста:

— У тебя-то дети есть?

— Двое. Погодки. Такие же архаровцы, как и твой.

— Валик, — обратился отец к сыну, — неужто оставим архаровцев без подарка? Скажи честно: чего не жалко?

Жаль было всего, но еще больше хотелось походить на папку.

— Может, ракетки эти? Пусть играют.

Таксист стал было отнекиваться, но отец и слушать не захотел:

— Раз мы с Валиком решили, то назад ходу нет, закрыт вопрос. А теперь разворачивайся — поедем на улицу Маяковского. Сразу за рынком — знаешь? — баня. Там и притормозишь. — Обернувшись к сыну, пояснил: — Святое для нас с тобой место. Еще до войны мой отец — твой дед — водил в эту баню меня с братьями.

Баня для мужчин — это прежде всего парилка. И они, оба мужика — большой и маленький, вскоре оказались в ней. Несмотря на подорванное в лагере здоровье, парился отец яростно, как в последний раз, чем заводил других посетителей: они чуть ли не в очередь выстроились за вениками.

— А сынишка весь в папку, — подзадоривал банщик отца, звеня в жестяной банке влажными медяками. — Глаза большие, синие, нос орлиный…

И было ему невдомек, отчего после его слов этот «азартный папаша» вдруг перестал улыбаться, нахмурился. А тот думал: «Не все ты, браток, знаешь. Не дай Бог мальцу повторить мою жизнь: лагеря, этапы…»

После бани отец попросил таксиста отвезти их на Военное кладбище. Сыну объяснил:

— Поедем к деду, навестим.

На этом кладбище Валька еще не бывал. Взяв сына за руку, отец повел его среди крестов и памятников в дальний закуток. Там, стоя над холмиком с железным крестом у изголовья, он, словно позабыв о разнице в возрасте, рассказывал сыну про деда, который, оказывается, был делегатом Первого Всебелорусского съезда.

Валик удивленно поднял на отца глаза:

— Какого-такого съезда?

И отец продолжил:

— Тогда упустили долгожданный и, может быть, единственный для нашей страны шанс стать свободной, — пояснил Валику, хотя тот по-прежнему плохо понимал, о чем шла речь.

Рассказал отец и о том, что дед их был одним из руководителей подпольной церковной антибольшевистской организации, действовавшей в Минске в середине тридцатых годов.

— Антибольшевистской — это против большевиков, папка, коммунистов? Разве были такие организации?

— Организации в полном смысле слова не было, — серьезно, словно для самого себя что-то уточняя, объяснял отец, — но предпринимать кое-что люди пытались. За это потом и пострадали. Был такой процесс — «Двадцати пяти». На нем судили и твоего деда. Вообще он слыл удивительным человеком. Вернувшись из лагеря, вынужденный периодически отмечаться в милиции, продолжал слушать запрещенное радио «Свобода».

— А я помню, как дедушка настраивал приемник, — оживился Валик. — Звук был тихий-тихий, и я почти ничего не разбирал. Он и в шахматы, и в шашки научил меня играть. И рисовать. А еще он любил читать стихи Лермонтова. Помнил их со школы. Представляешь, папка, — со школы! Я забываю стихи через неделю, а дедушка помнил всю жизнь! Как сейчас слышу его голос:

Белеет парус одинокой
В тумане моря голубом!..
Что ищет он в стране далекой?
Что кинул он в краю родном?..

— Да, дед был добротной закваски, дореволюционной, — поддержал Валика отец. — А насчет памяти ты не волнуйся. Разовьется память. Это я тебе точно говорю. Главное — больше читай, думай, анализируй. И спортом занимайся. У тебя должно быть сильное, выносливое тело. Слабые телом нередко и духом слабы. Впрочем, бывают и исключения… — После небольшой паузы добавил: — Пошли, что-то трудно мне здесь дышится.

Отцу и впрямь было плохо. Снова нахлынули отчаяние, нежелание жить. Пытаясь совладать с собой, у машины он вдруг предложил:

— Едем в дом-музей Янки Купалы.

Но в музей почему-то не пошел, бродил по парку, о чем-то думал. Валик держался рядом. Когда подошли к мосту через Свислочь, отец остановился.

— На той стороне улицы, вон там, напротив, много лет назад стояло общежитие педагогического техникума, — повернулся к сыну. — Необычное, скажу тебе, было учебное заведение. Преподаватели ни в чем не уступали профессорам из университета. Собственно, они и были университетскими профессорами. Здесь учились и мои братья — твои дяди. Учились и многие белорусские писатели. Большинство из них впоследствии были расстреляны, в живых остались единицы. В школе ты будешь изучать их творчество. Из десяти сотрудников газеты, в которой брат тогда числился рабкором, девять арестовали и вскоре, осудив, убили. Но одного не тронули, даже наоборот — ему поручили ответственное задание: набрать новый штат редакции и возглавить его. Похожее происходило почти во всех изданиях: оставляли, как на развод, одного-двоих. Теперь они заслуженные люди, лауреаты. Но хватит о плохом, — заключил отец, возвращаясь к машине. — Есть предложение. Отсюда уже недалеко до озера, — показал рукой. — Как ты насчет поплавать?

— Папка, ты же знаешь, купаться я всегда готов!

«Знаешь…» Он опять, как и от слов банщика, вздрогнул. Откуда ему было об этом знать? Как раз когда мало-мальски наладилось с перепиской, пришла весть, что в их большом доме мальчишка остался один: холодным декабрь­ским утром туберкулез свел в могилу мать, вскоре после нервного срыва слегла бабушка. Шефство над ними взяла соседка с мужем.

Сел, тронул водителя за локоть:

— Поехали, друг. Напоследок — к озеру.

Озеро встретило их прохладой и свежестью. Сразу как-то легче задышалось.

Отец разделся, вошел в воду, поплыл. Обернулся к берегу, крикнул:

— Валик, не заходи — вода холодная. Лучше в бассейн съездим — там искупаешься.

Последний раз отец плавал много лет назад, однако понимал: в такой воде не только у сына, но и у него в любую минуту могут начаться судороги. И все же не сдержался: он снова здесь, в озере своего детства. Когда-то вместе с братьями плавали в нем наперегонки. Он был самым младшим и на финише оказывался, само собою, всегда последним. Но не сдавался — упорства ему было не занимать. И однажды чуть не настиг братьев, но… в последний момент ноги отказали. Братья пришли на помощь.

И вот — у него снова отнялись ноги. Как предчувствовал. Перевернулся на спину, но — попал в водоворот. Железной хваткой тот обнял его и тащил ко дну. Он изо всех сил заработал руками, нырнул, вынырнул, еще нырнул…

Валик почуял неладное: «Зачем так далеко заплыл папка? Его уже не видно». Валик плохо плавал, еще только учился, но, не раздумывая, бросился в воду.

— Папка, папка! — кричал. — Вернись! Я боюсь!

Голос сына утроил силы отца.

«Выплыть! — приказал себе и снова нырнул. — Выплыть! — кричало все в нем. — Я должен вырваться из этой петли!»

Отчаянно замахал руками. И вдруг ощутил — водоворот ослабляет хватку, и ноги вроде как возвращаются к жизни. И все же не столько ноги, сколько руки, многие годы валившие лес, спасли его. И он поплыл к сыну.

— Валя, назад, назад! — кричал ему.

И сын послушался, остановился, но к берегу не повернул — не мог, ослабел.

Подхватил его отец уже захлебнувшегося.

Валика откачали, но отходил он медленно. Пять дней и ночей маленькие руки крепко сжимали подушку — держались за папку.

Бабуля сидела на краю постели.

— Вот молодец! — обрадовалась, когда он открыл глаза. — Как ты, маленький?

Валик не ответил. Увидел висящую на противоположной стене фотографию отца в деревянной рамке. Угол рамки почему-то был перевязан черной ленточкой.

Он еще не понимал, что это означает, и с недоумением посмотрел на бабушку. Но та ничего не сказала.

Пройдет много лет, прежде чем Валик узнает: человек, которого он называл папкой, был его дядей — младшим братом отца, расстрелянного через два месяца после рождения сына.

И еще одна тайна откроется ему: данную в лагере землякам-узникам клятву — отомстить палачу — брат отца сдержал. Дорогой оказалась месть: чтобы не сдаваться живым, дядя покончил с собой. Это произошло на третий день после его возвращения из лагеря.

Три дня пробыл он на свободе. Три дня. Один из них был посвящен племяннику. И Валик не забудет тот день никогда.



Галоўная вуліца Мінска. 1880-1940 / Кніга 2



Галоўная вуліца Мінска. 1880-1940 / Кніга 1



Валеры Маракоў. Лёс. Хроніка. Кантэкст



Вынiшчэнне



Рэпрэсаваныя лiтаратары, навукоўцы, работнiкi асветы, грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi. 1794-1991.



Рэпрэсаваныя лiтаратары, навукоўцы, работнiкi асветы, грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi. Рэпрэсаваныя Настаўнікі



Толькі адна ноч



Рэпрэсаваныя праваслаўныя свяшчэнна- i царкоўнаслужыцелi Беларусi. 1917-1967.



Рэпрэсаваныя праваслаўныя свяшчэнна- i царкоўнаслужыцелi Беларусi. 1917-1967.Том 2



Ахвяры i карнiкi.



Рэпрэсаваныя каталіцкія духоўныя, кансэкраваныя і свецкія асобы Беларусі. 1917-1964



Рэпрэсаваныя медыцынскiя i ветэрынарныя работнiкi Беларусi. 1920-1960



Планъ губернскаго города Минска 1873 года



Планъ губернскаго города Минска 1888 года



Планъ губернскаго города Минска 1911 года



100 мiнiяцюр



Непамяркоўныя



100 миниатюр



Непримиримые



Сшытак



Яны не ведалі



Рассказы



Непамяркоўныя


Паэзiя Валерыя Маракова


Пялесткі (1925)



На залатым пакосе (1927)



Вяршыні жаданняў (1930)



Права на зброю (1933)



Лірыка (1959)



Вяршыні жаданняў (1989)



Рабінавая ноч


 
 

© Леанiд Маракоў, 1997-2016.
Выкарыстанне матэрыялаў сайта для публікацый без дазволу аўтара забаронена.

Распрацоўка i дызайн сайта - студыя "Каспер".