Даведнiкi пiсьменнiка, гiсторыка, энцыклапедыста Леанiда Маракова «Рэпрэсаваныя грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi»

Пра пiсьменнiка Бiблiяграфiя Даведнiкi Валеры Маракоў Прэса Навіны Гасцявая кнiга Сувязь

Галоўная » Проза  » Непримиримые Рассказы о репрессированных и их потомках. Репрессированных, но не сломленных...

Зеленые глаза

Хрипатый заприметил ее сразу. Пышные черные ухоженные волосы даже после восьмидневной езды-пытки словно говорили: не было ни этапа, ни вагона-телятника, ни испытания на способность выживания без еды. Усталость выдавали только большие зеленые глаза. Но и уста­лые, они привораживали, гипнотизировали, ненавидели. Поймав их взгляд на себе, он почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Посмотрела, словно змея перед броском. Презирает». У Хрипатого перехватило дыхание: презрение и ненависть в такой концентрации его только возбуждали. «От презрения дольше путь к наслаждению, но слаще финал», — процитировал себя. Еще он возбуждался, когда видел кровь, но это — потом…

Всю ночь начальник Решотинского лагпункта НКВД Красноярского края тридцативосьмилетний Измаил Викторович Хряпин, или, как его звали между собой заключенные, Хрипатый, не мог уснуть. Лишь под утро обессиленный длительным воздействием алкоголя организм сдался.

Зеленоглазая была далеко, но услышав его «Подойди!», чуть помедлив, послушалась, пошла к нему. Еще немного… и она уже рядом. Он смотрел на ее пышные волосы, пылающие глаза, слегка подрагивающие губы. Обнял. Вдохнул аромат молодого тела. Прошептал:

— Не бойся, раздевайся, все хорошо, все будет хорошо, все будет.

Зеленые глаза прищурились, и в них он прочел ту же ненависть, что и тогда, в первый раз. Не выдержал, взорвался:

— Снимай шмотье, сте-р-р-ва, — растягивал слова. — Быс-стро!

Она отвела глаза, расстегнула верхнюю пуговицу кофты. Молчала.

«Вот так-то, — усмехнулся Хрипатый. — Что ни говори, опыт. Опыт, как и талант, не пропьешь. Только талант дается от рождения, а для опыта нужно попотеть, понапрягаться. — За три года службы здесь ему немало пришлось потеть и напрягаться, прежде чем научился брать свое сразу. — Вот и эта грудастая сейчас заработает...»

Она чуть отступила, сняла кофту. Почувствовала его ощупывающий сквозь лифчик взгляд. Повернулась спиной:

— Расстегни.

Медленно, пьянея от прилива чувств, Хрипатый шагнул к зеленоглазой.

Неожиданно заключенная размахнулась и бросила в него кофту. Кофта оказалась в липкой, как клей, слизи. Это была кожа! Через силу отодрав ее от лица, он увидел перед собой огромную черную змею. Голова змеи-гадюки двигалась. Отдалялась. «Слава Богу!» — пронеслось у Хрипатого. Но змея замерла, потом повернула обратно. Забегало жало.

— Ш-ш-ш-ш… — услышал начлагеря парализующий звук. Открыл в ужасе рот.

Змея прыгнула. Впилась в его губы. Вырвала кусок нижней. Отпрянула. Выплюнула. Забрызганная кровью, прошипела:

— Еще поцелуйчик? Хочеш-шь? Хо-очешь!

Проснулся Хрипатый от собственного крика. Первым, как всегда, увидел Феликса.

— Измаил Викторович, — спросил тот спокойно, будто ничего не слышал, — чаек нести?

— Придурок, тупица! Каждый раз одно и то же! Плохо мне, идиот…

Начлагеря не успел договорить, как Феликс исчез за дверью.

«Не жилец», — подумал о себе Хрипатый. Нехотя поднялся, подошел к ведру с водой. Зачерпнул в ладони — вода леденила. Растер лицо. Прохрипел:

— У-у-х! Чтоб тебя разорвало!

Холод вернул к жизни. Он вспомнил зеленые глаза — человеческие глаза, сверкающие на огром­ной змеиной голове. Приснится же такое!

Снова бесшумно появился Феликс. Он стоял с подносом на пороге и, не мигая, как преданный пес, смотрел на хозяина.

Хрипатый присел за стоявший у окна стол. Махнул:

— Давай!

Слуга подлетел, подал завтрак: хлеб, сало, капусту, бутылку водки. Налил.

Осушив стакан, начлагеря быстро пришел в себя:

— Ну, что там, рассказывай.

— Новеньких распределили… — начал было Феликс.

— Да я не об этом, — перебил его Хрипатый.

— А-а… — соображал слуга. Понял, чего от него хотят, добавил: — Чернявую на кухню оформил. Чтоб не застудила свои прелести. Втайге сейчас, сами знаете…

— Ладно-ладно, свободен, — успокоился начлагеря. — Иди, дай поесть.

Когда Феликс вышел, Хрипатый налил еще, хукнул, выпил, посмотрел на еду, но закусывать не стал: после такого сна кусок в горло не лез. Перед глазами стояла чернявая. Решил: «Надо навестить», — и, опрокинув третий стакан, снял с крючка китель.

Окунувшись в обжигающе-морозное утро, начлагеря прошел вахту и оказался перед плацем, на котором тренировал некоторых «особо умных». Позавчера один такой грамотей, зaпадник, Язепом звали, тут и загнулся.

— Ублюдок! — вспомнив, выругался Хрипатый. — Упрямая тварь попалась! Чуть сам из-за него не околел: битый час на такой холодине.

Проклиная грамотея, начлагеря пересек плац, обошел столовую и оказался перед дверью на кухню. Войдя в подсобку, наткнулся на зелено­глазую, которая прямо у двери чистила днище огромной кастрюли. Краем глаза она заметила начлага, но головы не подняла, продолжала вы­скребать пригарки. Хрипатый не привык оставаться незамеченным — отфутболил кастрюлю, завопил:

— Глазенки подними! — Не увидев глазенок и не услышав ответа, добавил: — Встать, стерва!

Глазастая не вытянулась, как полагалось, в струнку, а медленно поднялась и начала по уста­ву:

— Заключенная…

— Отставить! — перебил Хрипатый, видя обычную реакцию на свои слова. — Работай, не суетись. — Но неожиданно шагнул к ней, схватил за подбородок, прошипел: — В девять — ко мне. Ясно? В девять. Девять ноль пять буду считать опозданием. Ты ведь знаешь, что опоздание у нас — как неповиновение, как шаг влево или вправо. Знаешь? Хорошо, работай. И помни — в девять.

Вчера, когда зеленоглазой рассказали о смерти Язепа, она поняла: рухнула последняя надежда! Надежда быть рядом с мужем. Поняла и — перестала осмысленно воспринимать происходящее. Боязливо склоняющие головы зечки и зеки, злые, орущие вертухаи — все было, как сон. И лишь услышав хрип начлагеря: «Встать, стерва!» — очнулась. Этим мерзким словом ее никто никогда не называл. Даже в «американке». Теперь все ее мысли были о Хрипатом: она отомстит. И за Язепа, и за себя. Она убьет его! Как? Пока не знает, но убьет. Обязана убить!

Вернувшись из столовой в барак, в разговоре зечек уловила игривое замечание, что начлагеря вечером трезвым не бывает, и неожиданно успокоилась: может быть, именно это ей и поможет. Она не упустит такой шанс. Теперь она, кажется, знает, что делать.

Вертухай привел зеленоглазую аккурат в девять. Встретивший их в сенях главный холуй начлагеря Феликс, ехидно улыбаясь, дохнул на нее убийственной смесью махорки и самогона:

— Сильно не усердствуй, для меня что-нибудь оставь. Я ведь… — приглушил голос, — не начальник — рассчитаюсь.

Закрыв за нею дверь, он щелкнул пальцами и, обращаясь к стрелку, добавил:

— Глазищи-то, а? Так бы и вырезал на память!

«Да-а, — почесал тот затылок, — за тобой станет».

Когда зеленоглазая вошла, начлагеря лежал на кровати. «Храпит, боров», — обрадовалась. Волнение схлынуло, и она почти с улыбкой повторила про себя услышанную в лагере присказку: «Любит буква “ха” храпящего, хрипатого, похожего на хряка, начхрена Хряпина. Ничего, — сказала себе, — сегодня ты храпишь в последний раз».

— Скоты! — пробормотал во сне начлагеря и затих.

Зеленоглазая прислушалась. Шаги? Кажется, сюда идут! Бросилась в кровать, прижалась к Хрипатому.

И вовремя. Феликс вернулся проверить, как дела у хозяина. Достанется ли что-нибудь на его долю? Осторожно приоткрыв дверь, увидел идиллическую картину: парочка словно слилась в объятиях. Пробурчал:

— Да, этот оставит. Ладно, пройдусь по баракам, какую из новеньких вытащу.

Раз-другой потрогав Хрипатого за плечо и убедившись, что тот в глубокой пьяной коме, зеленоглазая в мыслях поблагодарила Бога: первая часть задачи разрешалась сама собой. Осторожно, стараясь не тревожить, начала стаскивать с него гимнастерку.

— С женщиной лучше иметь дело раздетым,— повторяла на случай, если тот очнется.

Начлагеря продолжал храпеть. Зеленоглазая вытянула из галифе ремень и связала ему руки. Прошлась взглядом по стенам, нашла бельевую, что ли, веревку и обмотала ею ноги. Подумала, что для такого бугая этого будет мало, и привязала его еще и к кровати.

Хрипатый застонал, очнулся. Дождавшись его недоуменного «Где-э?», зеленоглазая заткнула ему рот его же рукавицей. Начлагеря, не понимая, что происходит, выпучил глаза. С помощью кружки студеной воды из ведра привела его в чувство.

Он сразу усек: связан. Рванулся, но, словно придавленный чем-то тяжелым, едва оторвал голову от подушек. Снова напрягся, силясь разорвать путы, замычал.

«Стерва! Связала так, что ни рукой, ни ногой… Тихо, тихо, спокойно, — трезвел Хрипатый. — Вырваться! Главное — вырваться, спастись. Задобрить суку. Просить, умолять, обещать… Только бы вырваться! — Он крутил головой, стонал.— Где же Феликс? Где этот урод? А стерве я лоханку выверну…»

— Слушай, нелюдь! — пальцы зеленоглазой оплели горло Хрипатого. — Когда, изнасилованная в «американке», я почувствовала, что ношу ребенка, то поклялась: убью себя. Убью. Но непременно захвачу с собой такую, как ты, гадину. Когда же появился шанс увидеть мужа, я приказала себе: ждать! Терпеть и ждать. Любой ценой дождаться встречи. Я опоздала всего на день…

Хрипатый увидел у нее в руке нож. «Феликс, недоносок, не убрал», — пронеслось в голове. Он с ужасом понял, что задумала глазастая. Снова забился, захрипел, изо рта, из-под рукавицы, засочилась пена, но путы держали, сковав намертво.

Она оттянула его отросток и полоснула ножом.

Рукавица, как пыж из ружья, вылетела из перекосившегося от боли рта, и нечеловеческий вой оглушил зеленоглазую. Окровавленными руками она схватила Хрипатого за горло. Не для того, чтобы оборвать этот вой или задушить ублюдка, — хотела видеть его глаза.

— Теперь, нелюдь, ты уже никому ничего не прикажешь. Жил скотиной, скотиной и подохнешь, — прошептала, не замечая, что Хрипатый уже не хрипит.

В коридоре послышались шаги, голоса. Кто-то приближался. «Не спится шакалу, — узнала она голос главного холуя. — И эта гнида зарилась на меня: “Я — не он, я рассчитаюсь”». Подбежала к двери, притихла: «Не ты — я рассчитаюсь!» В комнату ввалился Феликс, и она бросилась на него. Нож едва коснулся откормленной шеи — вбежавший следом вертухай отшвырнул ее в сторону. Налетев на угол стола, зеленоглазая потеряла сознание.

Она знала, на что шла, и теперь, когда ее вели к лагерной яме-могильнику, была спокойна: ведь она идет к нему, к своему, как у них говорят, человеку — к мужу. Как две маленькие далекие звездочки, светили ей в ночи его родные глаза.

«Нас больше, чем нелюдей, — думала она. — И если за жизнь каждого из нас заплатит своей жизнью один из выродков, то рано или поздно останемся только мы. Нас будет мало. Может быть, очень мало, но — мир будет другим».

Следственная бригада, направленная на станцию Решоты для выяснения обстоятельств убийства начальника лагерного пункта, к месту назначения прибыла только через неделю: пурга задержала.

Сидевший за столом Хрипатого старший следователь оперчекистского отдела смотрел через окно на проволочное ограждение, постукивал пальцами по личному делу зечки, убившей нач­лагеря, и думал: а ведь она добилась своего — осталась рядом с мужем навсегда.



Галоўная вуліца Мінска. 1880-1940 / Кніга 2



Галоўная вуліца Мінска. 1880-1940 / Кніга 1



Валеры Маракоў. Лёс. Хроніка. Кантэкст



Вынiшчэнне



Рэпрэсаваныя лiтаратары, навукоўцы, работнiкi асветы, грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi. 1794-1991.



Рэпрэсаваныя лiтаратары, навукоўцы, работнiкi асветы, грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi. Рэпрэсаваныя Настаўнікі



Толькі адна ноч



Рэпрэсаваныя праваслаўныя свяшчэнна- i царкоўнаслужыцелi Беларусi. 1917-1967.



Рэпрэсаваныя праваслаўныя свяшчэнна- i царкоўнаслужыцелi Беларусi. 1917-1967.Том 2



Ахвяры i карнiкi.



Рэпрэсаваныя каталіцкія духоўныя, кансэкраваныя і свецкія асобы Беларусі. 1917-1964



Рэпрэсаваныя медыцынскiя i ветэрынарныя работнiкi Беларусi. 1920-1960



Планъ губернскаго города Минска 1873 года



Планъ губернскаго города Минска 1888 года



Планъ губернскаго города Минска 1911 года



100 мiнiяцюр



Непамяркоўныя



100 миниатюр



Непримиримые



Сшытак



Яны не ведалі



Рассказы



Непамяркоўныя


Паэзiя Валерыя Маракова


Пялесткі (1925)



На залатым пакосе (1927)



Вяршыні жаданняў (1930)



Права на зброю (1933)



Лірыка (1959)



Вяршыні жаданняў (1989)



Рабінавая ноч


 
 

© Леанiд Маракоў, 1997-2016.
Выкарыстанне матэрыялаў сайта для публікацый без дазволу аўтара забаронена.

Распрацоўка i дызайн сайта - студыя "Каспер".