Даведнiкi пiсьменнiка, гiсторыка, энцыклапедыста Леанiда Маракова «Рэпрэсаваныя грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi»

Пра пiсьменнiка Бiблiяграфiя Даведнiкi Валеры Маракоў Прэса Навіны Гасцявая кнiга Сувязь

Галоўная » Проза  » Непримиримые Рассказы о репрессированных и их потомках. Репрессированных, но не сломленных...

И он их узнал

— Это в последний раз! В последний! Я туда больше не ходок! — убеждал себя палач, стоя в исподнем на коленях перед иконой. И оправдывался: — Кто я?! Никто! Все решают они! Они и есть звери! Я лишь исполнитель. Слуга! Тень! Все они, они… Какой бесконечно длинной была эта ночь! Их приводили и приводили. Казалось, этому не будет конца! Ия стрелял! А что было делать?! Не я — найдутся другие. Но тогда и меня… Так же — в затылок! А я хочу жить! Ядолжен жить! У меня дети, их дети. Расстре­лянных.

В двадцать девятом, когда это случилось в первый раз, он решил разыскивать их детей и по возможности усыновлять. Слава, Лена, Светлана, Зина… Они не знают, что он — убийца. Любят его, ждут с надеждой: «Папа всегда что-нибудь вкусненькое с работы принесет». Если бы дети знали, что это вкусненькое предназначалось их отцам. «Не волнуйтесь, передадим», — успо­каивали из маленького окошка приносящих передачи. А про себя добавляли: «Они уже свое отобедали».

Эта октябрьская ночь тридцать седьмого его доконала. Такого еще не было! Девять человек— девять поэтов! — и всех убить должен был он!

С ними следователи, конечно же, поработали, через «американский конвейер» пропустили. Это когда уставший избивать арестованного один энкаведист сменялся другим, потом третьим, четвертым.

И поэты подписывали всё, что от них требовали, признавались: да, они враги народа. Молчаливого народа, который своим упорным молчанием и отрекся от них, своих сыновей. В истории «американки» не было неподписавших. Впервый, десятый или сотый день, в сознании или без него, но то, о чем здесь «просили», подследственный рано или поздно подписывал. Те, которые не могли теперь идти, держались дольше других.

Для поэтов уже не существовало ни рано, ни поздно. Впереди была смерть, и палач думал, что все будет, как всегда. Начнут требовать справедливости, взывать к Богу, кричать о своей невиновности. Но поэты умирали молча. И это было ужасно. Они молчали и смотрели. Смотрели сквозь него, как слепые. Как будто перед ними была пустота. Казалось, они уже покинули этот мир. Пусть бы кричали, сопротивлялись, пусть бы просились, плакали — было бы легче, было бы как обычно. Но они молчали. И палач начал злиться. Занервничал. Так можно и промахнуться. Промахнешься — стреляй снова, трать лишний патрон. А это разбазаривание, вредительство. Могут списать. А списывают их такие же, как они…

И та ночь палача доконала. Случилось то, чего раньше с ним никогда не было: нервы дали сбой.

На третьем приговоренном у него дрогнула рука; поэт после выстрела упал, но не затих — задыхался, глядел, ненавидел.

На седьмом подвел пистолет — осечка.

Перед девятым палач тщетно массировал онемевший палец, тот самый, который жмет на курок, — его как отрезало. Рискнул стрелять левой.

«Слава Богу, попал! О, ужас! Что говорю?! То есть, слава Богу, что убил?! Господи, помилуй!»— закрыл он лицо руками.

Была глубокая ночь, и человек в исподнем не заметил, как его шепот постепенно набирал силу и в конце концов перешел почти в крик:

— Я должен жить! А чтобы жить, я должен убивать! В этой стране есть только два варианта: либо ты убиваешь, либо убивают тебя! И если ты не убиваешь физически, то убиваешь своим рабским молчанием, рабским желанием выжить! Раб здесь и я. Ведь я убиваю из страха быть убитым. Страна убийц-рабов, их жертв и молчаливого народа!

Спиной ощутил холодок. «На меня смотрят»!— подсказало сознание. Обернулся. За­спанными глазками за ним наблюдала самая маленькая — Зина.

Она обмочилась и на мокром не могла уснуть. Другого места в детской не было, и девочка тихонько прошла в папину комнату. Папы ночью обычно не бывает. Папа приходит под утро.

Малышка вошла и удивленно смотрела на него. Не плакала.

Он не понимал, почему усыновленные им дети расстрелянных никогда не плачут. Собственных детей у него не было, но он хорошо помнил, как плакал сам. Лет до десяти, по поводу и без повода, не давал матери покоя. Эти же дети, даже сильно ударившись или обжегшись, ни разу не обронили слезы, как будто не чувствовали боли. Неживые какие-то…

— Боже, о чем я? Уже в детях мертвецы мерещатся. Всё! Спишут! Спишут и шлепнут! Слишком много знаю, слишком много нагрешил. Слишком… Хотя… — пытался успокоить себя палач, — хотя Бог меня пока миловал. Может, не зря молился все это время. Молился, просил, объяснял. Может, не зря…

Девочка легла в отцовскую постель и под уже едва слышный его шепот забылась.

А старших, тринадцатилетнюю Лену и младшего на год Славу, разбудил его вопль: «Я должен убивать!»

Проснувшись, они уже не могли сомкнуть глаз. Онемев от ужаса, лежали и слушали исповедь убийцы.

Как обычно, палач встал около двенадцати, отоспав свою норму — шесть часов. Он был доволен. Отдохнул и теперь снова сможет работать. Главное — руки не дрожали, и это радовало: значит, не спишут, старый конь еще сгодится. Палач уже напрочь забыл о своих ночных покаяниях, как, впрочем, и всякий раз, когда удавалось хорошо отоспаться.

По квартире шныряли дети, и он, как заботливый отец, посмотрел, что осталось из еды. Эк их, все подмели! Но ничего, он принесет. Вечером, перед ночной сменой...

Он правильно отметил: дети шныряли по квартире. Не бегали, не носились, а именно шныряли. Особенно — старшие. Шныряли — в поисках чего? Он подумал — как обычно, еды. На этот раз — ошибся. Детей, в первую очередь Лену и Славу, озабоченно сновать по квартире заставляло вовсе не чувство голода. Этой ночью к ним пришло совсем другое чувство — мести. Пусть он только уйдет! Они сразу же начнут готовиться к суду и казни. Можно было бы — да и следовало! — обойтись без суда, как без суда исчезли их родители, но прежде надо узнать фамилии. Свои настоящие фамилии! А уж потом — казнить. Казнить — и точка! Помилованию он не подлежит.

Весь день на пустыре Лена отрабатывала удар— лупила по травяному ковру увесистой палкой. И вечером, когда «отец» принес вкусненькое и снова ушел на работу, возобновила тренировку. Отсчитав полтораста ударов, успокоилась: хватит, а то, чего доброго, переберет меру и невзначай убьет сразу.

Палач вернулся, как обычно, перед рассветом. Впотьмах поел, разделся, достал спрятанную под кроватью икону, вытер ее, приставил к стене. Вздохнув, упал на колени.

Этого момента и ждали Лена со Славой. Ждали с волнением — боялись уснуть. Но боялись напрасно: сна не было ни в одном глазу — слишком сильно потрясло их услышанное минувшей ночью. Молящийся перед иконой стоял перед глазами. И они ждали. Не терпелось узнать, кто их родители. И главное — остановить убийцу. Они остановят его, и это будет их победа. Победа справедливости. Но сначала — фамилии…

— Господи! Это в последний раз, клянусь! — затянул палач свою волынку.

Его бормотание подхлестнуло Лену. Рука взметнулась, и палка опустилась на голову поч­ти невидимо и бесшумно.

Палач ткнулся лицом в пол, и к нему бросился Слава. Веревка за долгие часы ожидания взмокла в руках и выскальзывала. Все же ему удалось связать человека в исподнем. «Человека? — переспросил себя Слава. — Нет, человека мы бы не убивали».

Лена шепнула:

— Проверь еще раз, крепки ли узлы. Не доведи Бог…

Слава послушно затянул покрепче концы веревки, сказал с мужской уверенностью:

— У меня не вырвется! — И деловито спросил: — Подождем, пока сам очухается?

— Обождем. Пусть сам…

Палач не оживал. Как ткнулся носом в пол, так и лежал — минуту, вторую, третью. Господи, как же его разбудить? Дотрагиваться до него не решались, а он все не шевелился…

Лена тихонько сходила на кухню, принесла воды, рукою — не изо рта — брызнула на него. Не помогло. Неужели мертв? Неужели она перестаралась и сразу... наповал? Жаль! Не сумели допросить его, узнать свои фамилии.

Посокрушались, да что сделаешь — так получилось. На всякий случай выждали немного еще и выволокли его во двор. Через сад дотащили тяжелое тело до пустыря и скатили в примеченную днем канаву. Засыпали сырой от утрен­ней росы землей.

Оба дрожали — то ли от холода, то ли от страха.

Возвращались уже засветло. Никого не встретили: в доме, выходящем окнами на пустырь, так же жили ночные работники, и они в такое время отсыпались.

Очнулся палач в темноте. Слой земли на нем был невелик, и тонкая тряпка, закрывавшая глаза и рот, не давая возможности видеть или звать на помощь, позволяла скупыми глотками цедить воздух.

Он пытался пошевелиться, вырваться из вбиравшего его в себя ада, но крепко связанные руки и ноги не оставляли шанса на освобождение. Это означало конец. Но молча, как давешние поэты, он умирать не собирался. Выл, мычал, стонал. Но вскоре затих. Немея от ужаса, почувствовал дыхание земли. К нему приближались люди.

И он их узнал.



Галоўная вуліца Мінска. 1880-1940 / Кніга 2



Галоўная вуліца Мінска. 1880-1940 / Кніга 1



Валеры Маракоў. Лёс. Хроніка. Кантэкст



Вынiшчэнне



Рэпрэсаваныя лiтаратары, навукоўцы, работнiкi асветы, грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi. 1794-1991.



Рэпрэсаваныя лiтаратары, навукоўцы, работнiкi асветы, грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi. Рэпрэсаваныя Настаўнікі



Толькі адна ноч



Рэпрэсаваныя праваслаўныя свяшчэнна- i царкоўнаслужыцелi Беларусi. 1917-1967.



Рэпрэсаваныя праваслаўныя свяшчэнна- i царкоўнаслужыцелi Беларусi. 1917-1967.Том 2



Ахвяры i карнiкi.



Рэпрэсаваныя каталіцкія духоўныя, кансэкраваныя і свецкія асобы Беларусі. 1917-1964



Рэпрэсаваныя медыцынскiя i ветэрынарныя работнiкi Беларусi. 1920-1960



Планъ губернскаго города Минска 1873 года



Планъ губернскаго города Минска 1888 года



Планъ губернскаго города Минска 1911 года



100 мiнiяцюр



Непамяркоўныя



100 миниатюр



Непримиримые



Сшытак



Яны не ведалі



Рассказы



Непамяркоўныя


Паэзiя Валерыя Маракова


Пялесткі (1925)



На залатым пакосе (1927)



Вяршыні жаданняў (1930)



Права на зброю (1933)



Лірыка (1959)



Вяршыні жаданняў (1989)



Рабінавая ноч


 
 

© Леанiд Маракоў, 1997-2016.
Выкарыстанне матэрыялаў сайта для публікацый без дазволу аўтара забаронена.

Распрацоўка i дызайн сайта - студыя "Каспер".