Даведнiкi пiсьменнiка, гiсторыка, энцыклапедыста Леанiда Маракова «Рэпрэсаваныя грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi»

Пра пiсьменнiка Бiблiяграфiя Даведнiкi Валеры Маракоў Прэса Навіны Гасцявая кнiга Сувязь

Галоўная » Проза  » Непримиримые Рассказы о репрессированных и их потомках. Репрессированных, но не сломленных...

Последние каникулы Валерия Морякова

Было позднее утро. Они сидели в пивном погребке Авербаха вдвоем — Валерий и Тодор. Выпив по кружке, взяли еще. Головы после вчерашнего всенародного праздника — годовщины Октябрьской революции — постепенно просветлялись, и Тодор спросил:

— Ты хоть помнишь, чего наговорил вчера перед уходом?

Валерий, само собой, помнил, но до смешного заговорщицкая настороженность Тодора неожиданно вызвала желание поиграть с огнем, притвориться и в самом деле несколько потерявшим рассудок.

— Ну-у… — неопределенно протянул. — Не так чтобы очень…

— Не так чтобы очень? — на манер Валерия повторил Тодор, возмущенно подняв брови. — Доиграешься! Такими вещами, брат, не шутят! За такие разговоры могут и…

— Спокойно, не шуми, — не дал договорить другу Валерий, увидев, что тому не до шуток. — И не смотри на меня как на сумасшедшего. Помню я все! И  понимаю, что об этом — лучше помалкивать. Но кто-то же должен знать! Кто-то должен знать все! Потому и говорю. Тебе, не кому-нибудь. Помнишь Николая? Военного, командира, того, что все об исчезнувшем поэте Владимире Жилке спрашивал? Так вот слово свое Николай сдержал. Перед отъездом куда-то на юг, на новое место службы, достал то, что обещал…

Валерий огляделся по сторонам, отвернул полу пиджака, и Тодор увидел маленький, с ладонь, словно игрушечный пистолет. Успел заметить на рукояти монограмму, напоминавшую большую латинскую букву N.

— Браунинг! — чуть шевельнул губами Валерий.

У Тодора перехватило дыхание: шепот ему показался криком. Хотел что-то сказать, но не смог — как будто чья-то цепкая рука схватила его за горло.

«За одно неосторожное слово энкаведисты людей в тюрьму бросают, а за это… Пожалеешь, что родился!» — подумал Тодор, но вслух ничего не сказал.

Валерий, видя окаменевшее лицо друга, пытался его успокоить:

— Не волнуйся, кроме нас, никто ведь не знает.

Но Тодор все не мог прийти в себя от увиденного и услышанного. Чуть погодя про­шептал:

— Ты и впрямь с ума сошел! Представляешь, что будет, если его найдут? Они тебя заживо сгноят!

Валерий помрачнел. Тодор, конечно, говорит правду. Да только соглашаться с ним сейчас не хотелось. Эта не тяжелая, почти детская игрушка что-то в одночасье изменила в его сознании. Теперь он защищен! Теперь он способен постоять (и постоит!) за себя.

— Не сгноят! — сказал тихо, но твердо. И повторил: — Теперь не сгноят!

Тодор понял, о чем говорит Валерий. И к нему приходили мысли о том, чтобы как-то попытаться раздобыть оружие. Но — как приходили, так и уходили. А Валерий, как видно, решился. Задумал и добился своего. И доволен, понятно: как же — браунинг в кармане. Чудак! Разве это спасет? Скорее наоборот — ускорит гибель. Молодняк! Все-таки шесть лет в таком возрасте — большая разница. В сравнении с ним Валерий — вовсе мальчишка. И задумки у него мальчишечьи. Надеется на браунинг…

Валерий же эту минуту-другую молчания-размышления Тодора понял по-своему. Не отвечает друг — значит, соглашается с ним, понимает и поддерживает, а может, и просто завидует. И с той же твердостью, убежденностью в голосе сказал своему хорошему и надежному товарищу, почти брату:

— Я все продумал и предусмотрел. В Минске меня не будет, уезжаю в Бобруйск. Буду преподавать в школе. Может, хоть на какое-то время энкаведисты забудут, что был такой Валерий, который когда-то в письме своему товарищу Василю написал: «Хай скрыгочуць здраднiкi Айчыны // З iх бяссiльнай злосцю у вачах, // Наша мэта — дарам не загiне, // I не згаснуць сiлы у грудзях!»1 Вроде правильные, как они говорили, слова, а на допросы за них три месяца таскали. И запомни главное: если меня не станет — я не исчез и не получил десять лет без права переписки. Просто не дался живым. Так после и расскажешь…

Если бы Валерий знал или догадывался, о чем сейчас думал Тодор, сильно обиделся бы на друга. Он, понятно, более молодой, но ведь это недостаток, который быстро проходит. Да и не слепой он и не глухой. Видит, что происходит. Все они, кто пишет на родном языке, — враги и националисты. Все! Даже Янка Купала. Замахнулись и на него. Поэт так ни разу и не заговорил про это. Но зато не молчала тетя Владя. И он, Валерий, хорошо знает, почему у дяди Янки немного скривлена нижняя губа. А что до молодости… Может быть, именно потому, что молодой, он и не станет покорно ждать, пока в одну темную ночь затарахтит «черный воронок» под окнами. Может быть, это как раз его преимущество — молодость. Она даст ему решительность и смелость действовать. Защищать себя. Это, конечно, невеликий подвиг. Ну, а если бы так же поступил и еще кто-нибудь? А если бы каждый, все?

Валерию пора было уходить, но, видя, что Тодор по-прежнему взволнован, не успокоился, посидел еще немного. Наконец поднялся и, как и перед этим, тихо повторил:

— Запомни: живым не сдался. Говорю это тебе, потому что, хочется верить, тебя — не возьмут. Слышал, какие дифирамбы тебе партийный Андрей-Соловей поет? «Берите пример с Тодора. Тодор уже перестроился». Словно забыл, что ты когда-то сам вышел из комсомола и «хадзiў пад месяцам высокiм, а яшчэ — пад грозным ГПУ» 2…

Положил на стол несколько рублей, еще раз взглянул на друга, махнул рукой и направился к выходу.

Больше Тодор его не видел. Но не забывал. Не мог забыть. После того утра даже уснуть боялся: вдруг во сне возьмет и ляпнет что-нибудь «не то»? И все чаще наведывался в погребок Авербаха. Осушив три кружки «темного», спал спокойнее.

А Валерий, как и говорил, уехал в Бобруйск учительствовать. Вел уроки, проверял тетради, вечерами что-то писал (пробовал себя в новом жанре — драматургии), а душою, наперекор предосторожности, рвался в Минск, где была мать, где остались друзья и коллеги. И, дождавшись каникул, сразу же поспешил на минский поезд.

Молодость оборачивалась недостатком: мальчишеское нетерпение брало свое, подталкивало к легкомыслию. Да и как было не поехать? Сколько можно бояться? Поеду! Навещу! Туда и обратно!

Заволновался уже в Минске, на вокзале, когда подошел к дверям вагона, чтобы спуститься по ступенькам на перрон. Спустился и заметил стоящую кучно, но поглядывавшую в разные стороны — словно многоголовый змей — четверку. С ходу понял: энкаведисты. Пассажиры — по большей части подростки — сновали по перрону, переговаривались, шумели, толкались. Каникулы! Но эту четверку никто ни разу не задел. Даже вскользь. Как будто вокруг них было какое-то непробиваемое заколдованное пространство. «Мертвое поле», — словно вспомнив что-то из Уэллса, неожиданно отметил Валерий.

Энкаведисты его еще не увидели, и можно было вернуться в вагон, попытаться каким-то образом скрыться. Но сделать это помешала логика. Когда-то на следствии логика его не подвела. Сейчас тоже рассудил логически: «А может, это и не по мою душу? Ведь недавно меня арестовывали и, разобравшись, как они сказали, отпустили. Зачем же арестовывать только что освобожденного?»

Но в этот раз логика Валерия как раз и подвела. И не просто подвела — погубила. Четверо в кожанках ждали именно его,  приехали на вокзал по его душу. Спустя минуту он понял это и успел еще горько усмехнуться над собой и над своей разумной человеческой логикой. Нашел, глупец, у кого искать последовательность. У волков одна логика — хватать и рвать. Так и у этих…

Когда Валерия окружили, предпринимать что-либо было поздно. Пожалел лишь о том, что не взял в Минск пистолет. Это же надо так опростоволоситься! Обещал же себе и Тодору живым не сдаваться, забрать с собой в могилу хоть одного энкаведиста. А получилось все наоборот. Не он — его забрали. Эти школьные каникулы совсем сбили с толку молодого учителя белорусского языка и литературы, классного руководителя 7 «А» класса Бобруйской школы-интерната для детей-сирот. Забегался, забылся, расслабился с ребятами. Думал — постучат в дверь, он откроет и, убедившись, что пришли за ним, достанет из кармана пистолет. Считал почему-то, что именно так и будет: за ним придут. А они — не пришли и не постучались. Они ждали на вокзале, среди детей.

Валерий не знал, что другая четверка как раз в это же время в Бобруйске стучится в его дверь. Не знали и энкаведисты, что, если бы пришли туда днем раньше, напоролись бы на пули.

Не знал, даже и в мыслях не допускал и друг Валерия, тихий и осмотрительный Тодор, что ровно через год его, как контрреволюционера, расстреляют в тех же казематах, где и Валерия, — на следующий день после него.

Не знала о расстреле Тодора и его жена Янина. И в самом страшном сне не могло ей присниться, что ожидаемый ею ребенок родится в концлагере.

Не знал и Андрей-Соловей, что хвалебные оды большевизму не спасут его от всевидящего ока. Арестуют поэта-комсомольца также не ночью и не дома, как это обычно делалось, а воскресным утром. Его найдут вместе с другом на рыбалке. Стоя по колено в воде, Андрей передаст удочку товарищу и скажет: «Микола, держи! Через час вернусь».

После бесед в «американке»3 с наркомом внутренних дел БССР Наседкиным тот час растянется сначала на десять лет, потом — еще на семь.

Из тюрьмы Андрей выйдет только после смерти человека, режиму которого посвятил сотни пламенных строк. Неизлечимо больной, проживет после освобождения (как и его товарищи, тоже бывшие лагерники, поэты Язэп Пуща и Гирш Каменецкий, литературные критики Микола Алехнович и Степан Барковский) всего несколько лет. Последнее, что вырвется из  высушенного туберкулезом тела, будет все то же пламенное: «Если бы Ленин был жив!»

Не знал Андрей Александрoвич, что сам он выжил только потому, что Тодор Кляшторный, Валерий Моряков и их друг Василь Коваль за год пыток в американке так и не «вспомнили» его фамилию.

Через год получил свою десятку и друг Андрея по той памятной рыбалке — Микола Хведорович. Тоже — за память. В тюрьме он прочтет слова, выцарапанные в день расстрела поэтом Михасём Чаротом, и сохранит их для потомков:

Прадажных здрайцаў лiхвяры
Мяне зацiснулi за краты.
Я прысягаю вам, сябры,
Мае палi,
Мае бары, —
Кажу вам — я не вiнаваты!

Нет человека — нет проблемы. Нет поэтов — нет памяти — нет истории — нет народа! Вот эту историю вместе с народом они и уничтожают. Когда — мечом, когда — огнем.

 

 

1 Пусть глядят изменники Отчизны // С их бессильной злобой на глазах, // Но идея — даром не погибнет, // Не уста¬нет сердце бить в груди! (бел.)

2 Ходил под луною высокой, а еще — под грозным ГПУ (бел.)

3 Внутренняя тюрьма НКВД в Минске, названа так за свою «американскую» архитектуру — в виде круглой башни диаметром в несколько десятков метров.



Галоўная вуліца Мінска. 1880-1940 / Кніга 2



Галоўная вуліца Мінска. 1880-1940 / Кніга 1



Валеры Маракоў. Лёс. Хроніка. Кантэкст



Вынiшчэнне



Рэпрэсаваныя лiтаратары, навукоўцы, работнiкi асветы, грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi. 1794-1991.



Рэпрэсаваныя лiтаратары, навукоўцы, работнiкi асветы, грамадскiя i культурныя дзеячы Беларусi. Рэпрэсаваныя Настаўнікі



Толькі адна ноч



Рэпрэсаваныя праваслаўныя свяшчэнна- i царкоўнаслужыцелi Беларусi. 1917-1967.



Рэпрэсаваныя праваслаўныя свяшчэнна- i царкоўнаслужыцелi Беларусi. 1917-1967.Том 2



Ахвяры i карнiкi.



Рэпрэсаваныя каталіцкія духоўныя, кансэкраваныя і свецкія асобы Беларусі. 1917-1964



Рэпрэсаваныя медыцынскiя i ветэрынарныя работнiкi Беларусi. 1920-1960



Планъ губернскаго города Минска 1873 года



Планъ губернскаго города Минска 1888 года



Планъ губернскаго города Минска 1911 года



100 мiнiяцюр



Непамяркоўныя



100 миниатюр



Непримиримые



Сшытак



Яны не ведалі



Рассказы



Непамяркоўныя


Паэзiя Валерыя Маракова


Пялесткі (1925)



На залатым пакосе (1927)



Вяршыні жаданняў (1930)



Права на зброю (1933)



Лірыка (1959)



Вяршыні жаданняў (1989)



Рабінавая ноч


 
 

© Леанiд Маракоў, 1997-2016.
Выкарыстанне матэрыялаў сайта для публікацый без дазволу аўтара забаронена.

Распрацоўка i дызайн сайта - студыя "Каспер".